Сталинград. Том третий. Над нами мессеры кружили

Танкаев по-первости полагал, что до крайности изнурённое, измотанное в кровопролитных боях с немцами, их храброе воинство, командиром одного из подразделений которого он являлся, будет принято везде, особенно освобождёнными от гитлеровцев жителями станиц, с радостью…И потому, признаться, такой сварливый приём озадачил его. Не смущаясь, однако, изрядно отпив вкусного прохладного молока и закусив хрустящим ломтём хлеба, он хотел объяснить – успокоить, что долго в станице их полк не задержится и через день другой, в составе 100-й дивизии выдвинется к Сталинграду, но хозяйка не дала договорить ему.

– Ох, Святые угодники…Можа и моего сыночку Гришеньку, хто приютить, приголубить? Как он родимый там горе мыкает?

– Воюет? – В чернильных глазах майора вспыхнула рыжим огнём командирская искра.

– Так же воть, как и ты, – она затрясла головой.

– А где? Какой фронт? – Магомед надломил хлеб.

– А шуть его знаеть…Давно не слал весточек. Живой ли нет?..

Материнское лицо её вдруг сморщилось, как печёное яблоко, и выцветшие глаза сразу затуманили слёзы.

– Да будя вам убиваться, маманя, – отставляя ухват, встряла невестка. – Не один Гришка, подишь то, с немцем воюет…Вся страна поднялась на дыбы. Так ить, товарищ коммандер? – она, кусая губы мелкими зубами, горячо и бессовестно зыркнула на статного, красивого офицера. Обливаясь густым румянцем, качнулась всем телом к стене, поправляя платок.

– Цыть, хворостина бесстыжая! – с порогу заткнула её свекровь. – Ишь изъёрзалась, разхмявкалась кошка. Ты знай сына расти, да мужа в строгости жди. Молись, шоб живой, на своёных ногах возвернулся!

Глашка, темнея зрачками, в ответ лишь зло усмехнулась; розовея и дрожа дугами тёмных бровей, принялась у окна ожесточённо шинковать окатистый капустный кочан. Натянутая, как узда, раздражённая властью суровой свекрови, она яро частила кухонным тесаком, будто борзо отвечала: «Тебе старой карге уж ничерта не надо, акромя молитвы, сухарей да чая…А как же мне, молодой не топтаной, без казака так долго сносить, да тебя ядовиту гадюку терпеть? Уж ли, молодой не хотелось ласки? А-ай, пошто уж грех-то таить…Измаялась наша сестра по бабьему счастью, спасу нет…В станице одне старики да мальцы сопливые…С такими «пыжами» дюже не разохотишься…А страсть – зараза меж ляжек жжет, аж скулы сводить.