Iстамбул

Два других то ли парня, то ли мужика послушно вывернули карманы и показали пустые руки.

– Санёк, ей богу, шли мы себе мимо, путь сокращали… Ну да, через крыльцо сиганули, ну и что?! А этот…

– Ну… не кипятись, – попробовал остудить Толяна Саша. – Прав Валера, нечего по чужим огородам шастать.

– Да путь сокращали, понимаешь?!

Саша кивнул и неосознанно повторил:

– Понимаю.

Валера же молча развернул Толяна к себе и точным движением руки вытащил у того из внутреннего кармана телогрейки тяжёлый свёрток, обёрнутый в тряпку.

– А, это… это… – Толян с ухмылкой проводил взглядом уплывающий свёрток, а сам с любопытством вытянул шею, когда Валера положил свёрток на стол, освещённый сверху лампой. Незнакомые Саше парни тоже придвинулись к столу.

Саша пошёл за рубашкой, а когда вернулся, то увидел странную картину – все четверо присутствующих, окружив стол, склонили свои головы к центру и сосредоточенно что-то рассматривают, цокая языками и покачивая головами.

– Ну ни… себе… – Затаённый шёпот Толяна неожиданно превратился в хрип.

 – Это моё.

Его рука первой двинулась к тому, что лежало на столе. Одновременно и другие руки, как по команде, сдвинулись в одну точку, легли друг на друга и попытались перетянуть на себя то, на что они легли.

– Твоё?! – глухо прошипели незнакомые парни.

– Наше. Да. Ну, конечно, наше, – поправился Толян.

– Ваше?!! – гаркнул Валера.

– Да, и не кричи! – Первым очнулся Толян. – Мы это в земле откопали. Вон там! В темноте даже не разглядели.

Видно, на клад напали.

– Какой клад? Тряпка-то – сухая, не в земле это было.

– А в ящике, – сориентировался Толик. – Ящик это… прогнил. Но внутри был проложен чем-то… то ли кожа, то ли ещё что. Да, Миха? Скажи, Серёга, ведь так? Мы с того поля и шли.

От стола все немного отпрянули, всё ещё чуть протягивая к нему руки. Парни, переглянувшись, согласно закивали:

– Ну да, в ящике. Там, за посёлком, в поле.

А Саша в освещённом круге под абажуром увидел то, чего никак не ожидал увидеть здесь, ночью, в маленьком посёлке с замеревшей после окончания дачного сезона жизнью.

На пёстрой выцветшей тряпке лежало нечто, бывшее когда-то ценнейшим произведением ювелирного искусства. Несомненно, это было так. Хотя теперь, вероятно, под ударами чего-то тяжёлого, изуродовавшего эту вещь, трудно было предположить вложенный туда ювелирами смысл. Между вмятинами остались элементы тонкого узора, каких-то букв, символов, может быть, даже архитектурных.