Литовский узник. Из воспоминаний родственников

Воевал он не хуже других, в чем убеждали его награды: ордена Красной Звезды, «Отечественной войны», многие медали.

Смерть дочери поразила его, наложив тяжелый отпечаток на его дальнейшую жизнь. Мужественно прошедший войну, испытавший ее ужасы, он как-то сник, надломился, и Марья, знавшая, понимавшая его как себя, порой ловила на его лице выражение смирения прибитого горем человека.

Несколько дней он ходил по усадьбе, ни к чему не прикасаясь. Подолгу смотрел на пышно разросшийся высокий куст белой сирени, медленно ходил вдоль ручья, где за стеной бурьяна, крапивы, цветущей рябинки журчала вода; останавливался и словно прислушивался.

Его мрачно-угнетенное состояние нарушил Павел; он принес мешок картошки, свалил у крыльца:

– Здравствуй, дядя Ваня; вот, сажайте, еще не поздно, успеет вырасти.

– Здравствуй, Павел, – ответил Иван, внимательно, словно незнакомого, рассматривая его.

– Ты чего, дядя Вань? – спросил Павел удивленно.

– Да так, – Иван повернулся и направился к избе.

Подошла Марья.

– Не обижайся, Паша, на него, – губы ее покривились, – тяжело, Пашенька, вот так и ходит, два слова за день.

– Подсоби-ка поднять, – сказал Павел; взвалил мешок на спину, – бери лопату, – и пошел, загребая правой ногой, к раскопанной полосе.

– Сами мы посадим, Пашенька, – Марья затрусила следом. – Спасибо, родной, не знаю, как благодарить тебя, рассчитываться.

– Разбогатеешь, рассчитаемся, – Павел взял из ее рук лопату, начал выкапывать лунки.

Скрипнула дверь, Иван спустился с крыльца, подошел, молча отобрал у Павла лопату.

Когда все посадили, он проводил Павла до дороги. Они остановились под старым, зазеленевшим нежными завертками листьев кленом, постояли, глядя за реку, где за ожившими полями подымался лес.

– Думаю, она бы хотела, чтоб ты знал, – Иван медленно выговаривал слова, – она любила тебя, Павел.

– Понимаю, дядя Ваня, я не в обиде. Только знаешь чего, – Павел кивнул в сторону старого палисада, где, нагибаясь к смородинным кустам и незаметно наблюдая за ними, ходила Марья, – ее пожалей. Нам легче, мы мужики, войну прошли. Всем горько теперь. У нас вот Семен, старший брат…

Павел вздохнул, потер ногу и, кивнув Ивану, пошел по дороге к своей землянке.