Двадцать семь. Рассказы о войне

Но, правда, великая им благодарность за то, что помогли немцев разбить, за то, что всё ж меньше русских солдат погибло. А вспомни битву под Москвой, вспомни Сталинград – вот ведь где сломали фашистскую машину.

В ответ Фабио лишь многозначительно покачал головой. Затем он наклонился под конторку, за которой мы сидели в продолжение нашего разговора, достал оттуда закупоренную бутылочку филуферры, быстрым проверенным движением сорвал полиэтилен, защищающий горлышко и вытащил пробку.

– Попробуй, что мне сегодня привезли.

Такую в обычном магазине не купишь, – сказал он. – За мой счёт, конечно. Сегодня ведь 27-е. А это для меня особое число.

– Почему же? – спросил я.

– Многое с ним связано. Смотри, мой день рождения – 27-го. Нет, не сегодня! – поспешил предупредить мои возможные поздравления и тосты Фабио и продолжал: – Сын родился тоже 27, только другого месяца. Моей жене, когда она вышла за меня, было 27. Мои родители прожили в счастливом браке 27 лет, пока Бог не забрал к себе отца.

Даже моя доля в прибыли нашего магазинчика в прошлом году составила 27 тысяч евро, – заразительно расхохотался он. – Вот что такое для меня двадцать семь.

– Фабио, очень рад за тебя, – сказал я, поднимая рюмку. Мы выпили. И тут мне в голову пришла неожиданная мысль. Я даже не сразу поставил рюмку на конторку.

– А знаешь, Фабио, – медленно, тщательно подбирая слова начал я, – есть ещё одно число из этого ряда. Оно хоть и печальное, но крайне важное для всей нашей планеты. Постарайся запомнить его – двадцать семь миллионов.

Вот сколько людей потерял Советский Союз во Второй мировой. И благодаря этой жертве мир уже много лет избавлен от большой войны.

Прозвучало это довольно эмоционально, хотя я максимально стремился к будничности, к простой констатации факта. Я ждал реакции Фабио, но не мог и предположить, что его южный темперамент отреагирует столь бурно. Нет, не во внешних проявлениях. Внешне он выглядел всё таким же уравновешенным и благодушным. И только его смугловатое лицо вдруг побледнело, посуровело и заострилось, так что он вдруг стал чем-то напоминать сардинца-воина с картины позапрошлого века.

– Двадцать семь миллионов? – тихо переспросил он.

– Да, двадцать семь, а, возможно, и больше, – подтвердил я.

– Но это же половина нынешней Италии. Как такое можно вынести? А сколько в России жило тогда?

– В Советском Союзе? Около двухсот миллионов. Нет русской семьи, где кто-нибудь не погиб в ту войну.