«Ход конем»

Он шёл, как гладиатор к арене цирка, плотно ставя ноги на пыльную дорогу, накрытый, как плащом, прозрачным июньским небом с редкими облаками и сухим выгоревшим солнцем. Единственными яркими пятнами в этом мареве было большое мокрое пятно на спине потёртой самохинской гимнастёрки и хрустящее, с иголочки, обмундирование Подкопина. Алексей подхватил свой новенький вещмешок и устремился за своим новым командиром.

* * *

Из пелены сентябрьского дождя, через бруствер окопа бесшумно соскользнул Самохин, за ним появился молчаливый бурят Бодьма Николаев.

Они приняли сверху тело в немецкой форме, голова была замотана какой-то тряпкой. Через мгновение в окоп скатился самый молодой член разведгруппы – рядовой Илья Ларочкин. Последним в окоп скатился Алексей.

– Фу! Все целы? – переводя дух и тяжело дыша, спросил Самохин.

– Вроде… – за всех ответил Илья Ларочкин.

– Подкопин и Ларочкин, отконвоируйте фрица в штаб, а я с бойцами – спать.

– Товарищ лейтенант… – заныл Ларочкин.

– О еде, Ларочкин, молчи! Усё буде, как говорит майор Кирющенко, но опосля и в лучшем виде.

Перед самой околицей Алексей неожиданно рванул к кустам орешника, что стояли в стороне от дороги.

– Что, прижало, Леонидыч? – обманчиво ласково и предельно искрение спросил у старшего по званию рядовой Ларочкин.

– Прижмёт, когда штабной особист на губу сошлёт за неуставной вид. Ещё царь Петр I наставлял: «Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальства».

А мы с тобой любое начальство такими сапогами не только смутим, но и разозлим. Так что пошли наяривать.

– Так мы же с задания!

Пока Подкопин сдавал с рук на руки немецкого языка, Ларочкин умудрился где-то урвать котелок каши с тушёнкой и, ополовинив его, теперь в благодушном настроении токовал перед связистками полка. Естественно, разговор шёл о подвигах славных разведчиков, «ибо они – самая соль всех родов войск Красной армии». То ли девушки и в самом деле были так увлечены рассказом, то ли, спасаясь от штабной рутины, делали вид, что им это всё безумно интересно.

Но они всякий раз улыбались и смеялись, где того требовала канва повествования, а где надо, вскрикивали от страха и удивления. Ларочкин, слегка порозовев от удовольствия, вещал «о подвигах, о доблести, о славе».

– Мы даже поначалу и не обратили внимания, куда он делся. Беру я, значит, фашиста на прицел и вижу… Как-то странно, против ветра, колышется бурьян.