Студёное море

Только в печке весело потрескивали дрова, высоко выбрасывая золотисто-красные языки пламени, да в углу зала равномерно тикали часы, недавно привезенные Артамоном Савельевичем из Швейцарии. В узкие окна проглядывало солнце, оставляя на полу и стенах светлые полосы. Часы будто бы нехотя пробили четверть двенадцатого.

Артамон Савельевич встал. Ему не терпелось узнать подробности о заговоре против грозного царя, и он снова обратился к дядюшке с вопросом:

– Ну и как же все это произошло?

– Об этом теперь один Господь Бог знает! А что касается Феофана – то быть ему без языка или сидеть на цепи где-нибудь в старой крепости в Пустозёрске или на Соловках.

Иван Данилович немного помолчал и добавил:

– В конце проповеди Феофан взывал к Богу, к справедливости и ратовал за то, чтобы церковь заклеймила позором великого грешника и цареубийцу Бориску Годунова.

Он встал, возбужденно зашагал по комнате, но потом снова сел в кресло.

– Сколько себя помню, всегда так было: царский двор без междоусобной борьбы жить не может. Удержать власть становиться все труднее и труднее. Видно, так уж повелось на Руси… Либо убьют, либо отравят, либо, сбросив с престола, постригут в монахи!

Артамон Савельевич с удивлением посмотрел на дядюшку, ожидая новых откровений, но тот замолчал, увлеченно нюхая табак. Потом, как бы вспомнив что-то, снова заговорил:

– Ты спрашиваешь, как это было? Цари ведь тоже люди и как все люди смертны.

– Может, оно и так, – медленно и задумчиво произнес Артамон Савельевич. – Но судьба – судьбой, а борьба – борьбой.

Он встал и философски добавил:

– Жизнь, дядюшка, – вечная борьба! Вот и выходит, что самая жестокая борьба есть борьба за власть.

Глава вторая

Воевода Хватов

1

В дверь постучали. Вошел Порфирий и, низко кланяясь, доложил:

– Барин, баня готова!

Одет Порфирий был по-праздничному, в ярко-голубую шелковую рубаху, полотняные порты и хромовые сапоги. Волосы на голове были жирно смазаны лампадным маслом и тщательно расчесаны на пробор. Русая борода аккуратно подстрижена в кружок.