Начало

Транспорта, конечно, никакого не было – шла пешком…

Дошла и едва переступила порог, как та, взглянув на неё и орущего меня, сказала:

– Знаю, знаю, какое у тебя горе. Пойди к моим соседям, попросись пожить у них три дня. Каждый день с утра приходи, я буду творить молитву и делать всё необходимое.

Через три дня я перестал кричать. Мать подошла ночью ко мне спящему – решила, что я умер… А утром бабушка Зелинская сказала маме:

– До семи лет, дочка, береги своего сыночка: ни словом, ни криком, не дай Бог ударом, не обижай.

С тех пор я творил в семье, что хотел. Спрашивали:

– Будешь есть?

– Не буду!

– Пойдешь туда-то?

– Не пойду.

И никто ни словом меня не попрекнул…

Помню жаркое лето… Мне семь лет… Из еды признавал только молоко и хлеб, всё же остальное – мясо, масло, сало, о чем другие тогда только мечтать могли, – Боже упаси!

И тогда баба Юля повела меня к другой бабушке, далековато от нас – долго шли, и жарко было.

– Садись, сынок, – услышал я голос.

– Он не сядет, – обреченно говорит моя бабушка.

– У меня сядет.

Я сел. И теперь помню её лицо – какие на иконах бывают. Только там – молодые, а у неё в морщинах. И руки узловатые, изработанные.

– Сними маечку и ложись вот здесь, на лавке, на спинку.

Я подчинился. Она взяла яйцо, покатала им мне по груди, по спине, пошептала… Что-то ещё делала – побрызгала водой, что ли. Яйцо отдала моей бабушке, строго наказав ни в коем случае самим не есть, а скормить собаке.

А мне она дала большой ломоть хлеба, намазав маслом и посолив.

– Да не будет он исты! – это моя бабушка.

– Будет! – это та, у которой мы были.

Я съел и в меня будто добрый дух вселился, сила в моё тело вошла, во все мышцы.

С тех пор я стал нормальным ребёнком. Бегал не только быстрее всех в классе, но и в школе. Как молодой лось был, призовые места на районных соревнованиях занимал.