Самои. Сборник рассказов и повестей

Это удивляло и влекло Бориса.

Потом они все вместе ужинали, пили «для сугреву», за знакомство и за здоровье, и Санька никак не могла осилить своего стакана.

Хозяин оказался слаб на выпивку – опорожнив с гостями бутылочку, стал донимать жену просьбами и упрёками. И та где-то за печкой зачерпнула ковш неперебродившей браги. Борис пил, держа посуду обеими руками, и морщился от отвращения.

Отвечеряли.

Хозяйка взбила подушки на широкой кровати:

– Спать вместе ляжитя?

Промолчали оба – и Санька, и Борис.

Она разделась и юркнула под стёганное одеяло, когда Борис с хозяином вышли до ветру.

Он вернулся, присел на стул у окна, не зная на что решиться. Хозяева вскоре угомонились, дом затих, мерный стук ходиков на стене перекликался с ударами сердца. Взошла луна за окном, и темнота стала проглядней.

Заметив движение на кровати, Борис шёпотом спросил:

– Не спишь, Саша?

– Саша, Саша, – ворчливо ответила она. – Имя мне не нравится. Меня вообще-то Ольгой хотели назвать. А поп упёрся. Хорошо хоть не Николаем.

– Глупая, – его голос рассыпался мелким тёплым смешком.

– Тебе лечиться надо, – строго сказала она. – Такой молодой, а еле ходишь.

– Было хуже, но поднялся.

– Ты, говорят, геройски воевал.

– Нас много таких было. А иначе б не победили.

– У меня брат в партизанах был, – и она начала рассказывать про Фёдора складно, видно было, что не в первый раз, и всё врала.

– Расскажи о себе.

Борис тряхнул кисетом:

– Можно?

– Кури.

Он затянулся и начал рассказывать.

– Я только университет закончил, начал в гимназии историю преподавать, а тут революция, гражданская война. У нас в Самаре свой дом был. Мама всё бросила, разыскала меня. Я ведь на Урале по ранению застрял. Потом голод в Поволжье – страшно было возвращаться. Так и прижились. Мама до революции музыке учила, а теперь вот крестьянкой стала. Всё из-за меня….

– Я боюсь твоей матери.

– Варвара Фёдоровна строгая, но человек очень хороший.

Извеков рассказывал о своей матери, а Санька видела её другой, совсем не похожей на портрет сына.

Уперев руки в мощные бока, она стояла посреди двора, и поросята, снуя по двору, тёрлись о её толстые широко расставленные ноги. С лицом откормленного младенца она казалась памятником сытости и довольства. Борис совсем не похож на неё – худой, жилистый и болезненный.

– Фёдор за тятю мстил, а ты зачем на фронт пошёл?

– За свободой, Саня, за равенством, и братством.

– И что?

– Господ-то мы разогнали.