Самои. Сборник рассказов и повестей

Самоуверенность оседлала Масленникова, как ощущение грузной, но полезной ноши. Он глубоко затянулся напоследок, затоптал окурок и уселся на колодину.

Агарков усмехнулся. Усмешка скользнула по губам и спряталась в глазах.

Скрипнула калитка, вошёл Иван Духонин.

– У тебя гости, Кузьмич? Не вовремя я. В другой раз….

Руки будто бы назад потянулись калитку отворить, а ноги уж несли его под навес.

– Теперь как, товарищ дорогой, кто в колхоз не войдёт, тех под корень топором?

– Откуда вы такие? – Масленников покрутил головой, отвечая Ивану и поглядывая на Фёдора, – Из какого тёмного болота? Нечто не уяснили, что для вас всё делается, в ваших интересах.

– Может это и так, только не хочется мне на Авдюшку Кутепова работать – не радетель он, горлохват и проныра. Высунуться хочет, а соображений ни на грош.

– Ну, почему Кутепов? – смутился Масленников. – Не люб – избирайте другого.

– У нас половина хутора Кутеповых и степенных ни одного, все ёрные, как Авдюшка.

– Задохнётся он от своей жадности в колхозе, – сказал Федор и взялся за рубанок.

На другом конце хутора шёл иной разговор.

– Думаю, он её только щупал, – делился своими сомнениями с Дмитрием Малютиным Авдей Кутепов.

– Нет-нет, – увещевал тот, – Он её на десяток годов постарше – неужто не уговорит? Да и девка порченая, что ей терять?

Будто устыдившись, продолжил:

– Безотцовщина, чего ты хочешь? Думаешь, Тимофеевне легко их одной тянуть. Ты вон сколько раз в день в чугун со щами заглядываешь? Не считал? А у них и такого не бывает.

– Будто бы. Ври больше. Даст им Фёдор голодать – как вол пашет. Поди, гусятину с бараниной почаще нас с тобой лопают. Санька вон, как краля наряжается. С каких щей?

– Санька – девка правильная, в корень смотрит и любовь зрит. Я вот мекаю, нет ей на хуторе жениха. Так что уполномоченный – это самое то, и Санька его не упустит.

– Ну, поглядим-посмотрим – крючок он заглотил, теперь ба не сорвался….

Широколобая, тяжёленькая и крепкая, с веснушками на щёчках возле носика, со светлыми кудряшками и тёмными ресничками двухлетняя дочка Леночка забавлялась у Фёдора на коленях.

– Смешно дураку, что рот на боку, – ругала Матрёна только что ушедшего Ивана Духонина. Взглянула на мужа, и нижняя губа её задрожала, потянулась к побелевшему кончику носа, но не заплакала, а, пересилив себя, спросила певучим грудным голосом:

– Ты что ж, решил покориться? Только знай, в колхоз ваш я не пойду.