Самои. Сборник рассказов и повестей

– И я вымокла, не бойся! – говорила Наталья, юная, красивая, маня его к себе. К щеке её пристал голубой лепесток, а на губах сверкали капельки росы.

Когда это было? В какой жизни?

Издалека прорвался голос Любаши:

– … но я теперь никому не верю. Парни в любви клянутся, а в мыслях лишь одно…

… – …потом обсохнем, иди сюда, – звала юная Наталья.

И он, кажется, впервые тогда увидел её тело в первозданной красоте – разглядел синие прожилки на грудях и животе, ямочки на бёдрах и коленях.

– Плевать, что сыро, зато хорошо. Тебе хорошо? – она легла на спину, повлекла его за собой.

– Ты любишь меня? Ты не боишься меня? – шептал он, задыхаясь.

– Проводи меня, Любаша, до околицы.

Глаза у неё печальные, доверчивые. Видать, пролетела девка. Глядишь, и ему обломится надкусанного пирога.

Устыдившись своих мыслей, Богатырёв отвернулся. Но у околицы обнял её и притянул к себе.

– Зачем? – Любаша подняла на него испуганный взгляд. – Разве без этого нельзя?

– Нет, – прозвучал его приговор.

Константин шёл ночной улицей. В уставшем теле плескалась нерастраченная нежность, а мысли уж летели к Наталье – как она там одна, без него. Наверное, внучат тетёшкает бабушка Наташа. Его Таля! Эх, как быстро жизнь прошла, будто и не было. Война, заботы – не налюбились они с Наташкой, счастливых дней по пальцам можно перечесть.

Вдруг навстречу из проулка, гулко гремя на рытвинах, выкатилось старое выщербленное тележное колесо в металлических шорах.

Что за чертовщина? Кто балует?

Константин увернулся от колеса, замедлил шаг, вглядываясь в темноту:

– Никак трёпки захотели?

Он был уверен – парни балуют.

Никто не ответил, ничто не шелохнулось в темноте проулка. Только сзади, нарастая, послышался стук колеса. Будто заново пущенное, оно катилось прямо на него.

Константин отпрянул в сторону, и колесо, вертанувшись, снова покатилось к его ногам. Вот тут-то и приключился с Константином Богатырёвым неведомый прежде страх – голова налилась холодом, а волосы встали дыбом.

Ноги едва касались земли – так быстро он летел, рискуя сломить голову в какой-нибудь рытвине. Земля была усыпана засохшими тополиными почками, и они громко хрустели на пустынной улице, но ещё громче, до громового раската грохотало, настигая, проклятое колесо.

Вот и дом Михайленкова с высокими воротами.