Пустой дом и другие рассказы

Сразу же в мозгу Джима промелькнули мысли, каким-то образом связанные с пожаром и полицией, но звуков голосов и шагов не было слышно, и в тот же момент он подумал, что это мог быть только пожилой джентльмен, засиживающийся допоздна и кувыркающийся наверху в темноте. Он как раз собирался выключить свет и лечь в постель, когда в доме воцарилась прежняя тишина из-за шагов, внезапно оборвавшихся сразу за дверью его собственной комнаты.

Держа руку на ручке газа, Шортхаус на мгновение остановился, прежде чем выключить свет, чтобы посмотреть, продолжатся ли шаги снова, когда он вздрогнул от громкого стука в свою дверь.

Мгновенно, повинуясь любопытному и необъяснимому инстинкту, он выключил свет, оставив себя и комнату в полной темноте.

Едва он сделал шаг через комнату, чтобы открыть дверь, как голос с другой стороны стены, так близко, что почти звучал у него в ухе, воскликнул по-немецки:

– Это ты, отец? Заходи.

Говоривший был мужчиной из соседней комнаты, и, в конце концов, стучали не в его собственную дверь, а в дверь соседней комнаты, которая, как он предполагал, была пуста.

Почти до того, как мужчина в коридоре успел ответить по-немецки: “Впусти меня немедленно” – Джим услышал, как кто-то пересек этаж и отпер дверь. Затем она с грохотом захлопнулась, и послышался звук шагов по комнате, а также звук стульев, придвигаемых к столу и по пути натыкающихся на мебель. Мужчины, казалось, совершенно не заботились о комфорте своего соседа, потому что они производили достаточно шума, чтобы разбудить мертвого.

– Так мне и надо, что я снял комнату в такой дешевой дыре, – размышлял Джим в темноте. – Интересно, кому она сдала комнату!

Эти две комнаты, как сказала ему хозяйка, изначально были одной. Она поставила тонкую перегородку – просто ряд досок – чтобы увеличить свой доход. Двери были смежными и разделялись только массивной вертикальной балкой между ними. Когда одна дверь открывалась или закрывалась – другая дребезжала.

С полным безразличием к комфорту других спящих в доме, два немца тем временем начали разговаривать одновременно и во весь голос.

Они говорили подчеркнуто, даже сердито. Слова "Отец" и "Отто" употреблялись свободно. Шортхаус понимал по-немецки, но когда он стоял и слушал первые минуту или две, невольно подслушивая, было трудно разобрать начало или конец разговора, потому что ни один из них не уступал другому, а мешанина гортанных звуков и незаконченных предложений была совершенно неразборчивой.