Тайна генерала Багратиона

Твердо уповая, что, восстановив расстроенное здоровье ваше, посвятите оное паки на службу мне и Отечеству и доставите новые и приятные случаи к изъявлению Вам благоволения моего, с коим и ныне пребываю, благосклонный АЛЕКСАНДР.»

Официально князь Петр ни с какими просьбами об отпуске – тем более на четыре месяца – не обращался. В переписке с военным министром графом Аракчеевым он действительно однажды и вскользь упомянул о старых своих ранах и некоторой усталости от трудной нынешней кампании с турками.

Каким образом фраза из частного его письма доброму знакомому Андрею Алексеевичу попала в государев рескрипт? И кто помог ей совершить таковое путешествие?

В просторной комнате как будто все осталось по-прежнему: стол, теперь накрытый к десерту, военачальники в креслах, лакеи, разносящие чай в фарфоровых чашках, адъютант Муханов, застывший возле Главнокомандующего с растерянным и удивленным видом. Но что-то изменилось – необратимо, кардинально, навсегда.

Генерал-майор Трубецкой, будучи не в силах выдержать столь долгое молчание, резко повернулся, и чашка, которую ему протягивал слуга, со звоном упала на пол.

Осколки разлетелись в стороны, горячий напиток мгновенно превратился в пятно на ковре. Генералы переглянулись.

Андрей Павлович Засс взял белый обломок, попавший ему на колени, положил его на стол, затем поднялся с места.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – сказал он Багратиону. – Путь в штаб-квартиру моего корпуса неблизкий.

Позвольте откланяться…

Главнокомандующий в знак согласия кивнул.

Тут, особо не торопясь, начали собираться и другие. Никто из них не сказал князю Петру о рескрипте ни слова. Благодарили за отменное угощение, хвалили кулебяку с капустой, жаловались на скверную погоду в Бухаресте в феврале. В том заключалась щепетильность, присущая людям в генеральских эполетах: решения монарха в широком кругу не обсуждать, с утешениями к пострадавшему не лезть, чужой отставке не радоваться.

Каждый, достигший чина сего, понимал, как переменчива Фортуна, дама очень капризная.

Багратион сохранял внешнее хладнокровие, гостям улыбался. Но чего ему это стоило!

Когда-то, в далекие отроческие годы, матушка учила Петра Ивановича все горести и напасти бросать в огонь. Для того следовало сесть перед очагом на кожаную подушку, скрестить ноги по-турецки, руки положить на колени, сосредоточиться и взгляд устремить на пламя, пляшущее на поленьях.