Четыре пера

Дарренс без всякой суеты поставил свой бокал; затем наступил момент тишины, пока он сидел, остановив взгляд на скатерти, а руки положив на край стола.

– Да, – ровным голосом сказал он, – выходит, я оказал тебе хорошую услугу.

Он, казалось, собирался сказать ещё что-то, но не мог подобрать нужных слов; и тут голос капитана Тренча, резкий, отрезвляющий, живой, подходящий к тому, кому принадлежал, избавил его от переживаний.

– Это каким-то образом изменит дело? – спросил Тренч.

Фивершэм переместил сигару во рту:

– Ты имеешь в виду – оставлю ли я службу? – медленно спросил он.

Дарренс не упустил возможности подняться из-за стола, подойти к окну и встать спиной к товарищам. Фивершэм, приняв это резкое движение за упрёк, продолжал, обращаясь не к Тренчу, а к спине Дарренса.

– Не знаю, – повторил он, – нужно будет подумать. Много чего имеется сказать. С одной стороны, конечно же, мой отец, моя карьера, как она есть. С другой – её папаша, Дэрмод Юстас.

– Он хочет, чтобы ты бросил службу? – спросил Виллоуби.

– Он, как и всякий ирландец, несомненно, воспротивится законной власти, – сквозь смех произнёс Тренч, – но нужно ли тебе присоединяться к нему, Фивершэм?

– Дело не только в этом, – свои оправдания он по-прежнему адресовал спине Дарренса, – Дэрмод стар, его поместья вот-вот разорятся, и ещё есть кое-что. Ты ведь знаешь, Джек?

Он вынужден был повторить прямое обращение, и даже тогда Дарренс ответил рассеянно:

– Да, знаю, – и цитатой вставил модную присказку: – ”Если хочешь виски – шаркни пару раз ногой по полу.

– Точно, – согласился Фивершэм и продолжил, тщательно взвешивая слова и по-прежнему пристально глядя на своего друга поверх плеч остальных, – кроме того, есть сама Этни. Дэрмод однажды поступил правильно, когда нарёк её этим именем. Она принадлежит своей стране и, более того, своему графству. Любовь к родине у неё в крови. Не думаю, что она смогла бы стать по-настоящему счастливой в Индии, как, впрочем, и в любом другом месте, которое не в пределах Донегала с его торфяниками, ручьями и холмами бурого цвета, ставших ей родными.

Он подождал возражений и, не услышав их, продолжил. Дарренс, однако, и в мыслях не держал упрёка. Он осознавал, что Фивершэм что-то говорит – и очень хотел, чтобы тот продолжал говорить ещё некоторое время – но не вникал совершенно, что именно, а стоял и рассматривал то, что видел из окна.