Смятение, верность, возрождение историческая повесть

И кто знает, кто вы? Бунтари и всё. Не наши. Вот и другие люди говорят, что чужие вы, не наши, – пытался успокоить мужиков деревенский староста, который был назначен им же, народом, для решения всех их же проблем.

Бабы вой подняли. Сидят вдалеке и наблюдают за разговором. Нельзя им на глаза появляться-то. Платком глаза потрут и опять молчат. Голоса не имеют среди мужского разговора.

– И-и, что – й то мы делали такое, что нам нельзя больше жить-то здесь. Наш хлебушка, наш скот. Где это мы будем жить-то, далеко так?

Мужики в душегрейках и тюбейках подвинулись ближе к старосте, брови нахмурили, кулаки сжали, ругаются.

– Мы тебя здесь для чего ставили? Чтобы ты нас перед царём и губернатором защищал. А ты… – кричали одни.

– Ты нам скажи, почему это мы должны уехать отсюда? Вот ты же, грамотный. Всё знаешь. Об скажи нам, про эту саму грамоту-то, что справный мужик привёз нам о ссылке.

Староста ушёл в дом и оттуда не появлялся, чем ещё больше разгневал татар.

– Ну, что мужики, делать-то будем? Не хотят мужики уезжать. Ой, что-то надумают ещё. Как бы ни пошли, на власть-то, – помолчал староста, посмотрел на всех, тревожно и когда вышел на улицу, отвечал уже тише, – Тише, вы, сказано, ведь. Кто не согласен с указом Царя Александра, тот будет отнесён к ссыльным и закован в кандалы, как бунтовщик.

Расходились мужики по своим домам, разочарованные. Ведь хлеба были здесь у них свои, ремёсла. Скот, резать его, что ли. Куда девать-то всё. Бунтовать! Решили мужики, бунтовать!

– Всех в каторгу! – прокричал пристав и махнул рукой на толпу, собравшуюся на сходе.

Он сидел и смотрел на старосту, который только и охал, что по поводу указа.

– Басурмане и есть басурмане. Для них же лучше делаешь, а они не благодарные всё норовят по-своему. По басурмански. Уж сколько веков живут, как бандиты, так и менять свою жизнь не хотят. И чего этот арабский посол их смутил тогда. Жили бы русскими, ну этими, булгарами, и жили бы. А тут их опять, на веру другую, переделывай.

Пристав помолчал, поморщился, как от назойливой мухи, от привезённого указа жителям слободы и посмотрел на часы, доставая их из бокового кармана, подарок жены:

– А нам-то, что. Гони всех и всё.

Он закончил писать письмо своему начальству и пошёл к выходу. Оглянулся на старосту, посмотрел на него, словно, хотел увидеть того подлеца, который не желал исполнять приказ царский.

– Ты сам-то как? Здесь ведь остаёшься. Ты же староста.