Князь Серебряный. Повесть времен Иоанна Грозного

Можно сказать, он устроен просто, но простота князя такова, что можно назвать ее правильной и даже эталонной.

Ему Василий Блаженный, встретив посреди улицы, говорит: «Ты мне брат!.. Я тотчас узнал тебя. Ты такой же блаженный, как и я. И ума-то у тебя не боле моего… Я все твое сердце вижу. У тебя там чисто, чисто, одна голая правда; мы с тобой оба юродивые!»

В начале повествования князь Серебряный возвращается из дальних мест, желает соединиться со своей возлюбленной и невестой Еленой Дмитриевной из боярского рода Очиных-Плещеевых.

А Елена – еще один пример человека, устроенного эталонно. Притом Алексей Константинович, в отличие от русских писателей более поздних времен, никогда над подобною правильностью не иронизирует. Он показывает с почтением: правильному человеку тяжело жить, но вера и честь дают ему силу преодолевать житейские невзгоды. Елена скромна, целомудренна, чиста. Она желает донести все эти свои достоинства до брака с любимым человеком. Чего же лучше? Какой еще надо быть женщине старомосковской эпохи? Елена, как барышня аристократического происхождения, столь же идеальна, сколь идеален князь Серебряный в роли знатного, титулованного воина.

На протяжении всей книги оба – и Елена, и ее возлюбленный – ни разу не отступили от своих добродетельных принципов. Оба не поддаются на соблазны, не рабствуют у страха, не опускаются до хитрости, низости, греха. Оба остаются чисты.

И оба – несчастны, поскольку честным образом им не дает соединиться само время, а о нечестии оба не допускают и мысли.

Разве что страсть опаляет их души, но и страсти оба не потакают.

Они на отлично выдерживают тот самый «экзамен вечности», нашедший место в главных произведениях А. К. Толстого. Однако общество вокруг них и само время в целом этот экзамен проваливают.

На дворе – опричнина. Алексей Константинович перенял у Н. М. Карамзина критическое к ней отношение. Для обоих опричнина вовсе не «инструмент социального прогресса» и не «орудие слома удельной старины, мешающей централизации государства», как станут писать о ней историки советской эпохи.

Нет, для обоих опричнина – в первую очередь нравственное уродство. Притом Карамзин еще находит из нее выход для царя, а следовательно, и для всей страны, – в христианском покаянии монарха. А вот А. К. Толстой крупными мазками набрасывает безнадежную картину деспотизма, соединенного с подлостью и раболепием.

В. А. Тропинин.

Портрет Николая Михайловича Карамзина.