Беседы о литературе

Сколько раз пахать под ячмень, сколько под овёс, сколько под горох? Сколько телег навоза полагается на десятину? Когда сподручней начинать сенокос: на Петров день, или немного после? Когда высаживать рассаду капусты? Когда огурцов? Чуткому до мужицкого призвания  Радищеву до всего было дело. Каков капитал в свиньях? А в лошадях? Что за прибыль от озимого хлеба? А что от ярового? На каждого из селян посчитать доход за год. Прибавить цену рукоделий мужских и женских. Мало? Заглянуть под ноги – в недра. Исчислить богатства, что таятся там.

Вернувшийся уже из сибирской ссылки к себе в калужское Немцово автор дерзкого «Путешествия…» с прилежностью гимназиста конспектирует поминутно и пошагово будни своих трудолюбивых земляков. Ищет в них ускользающую, как правило, от алчных крепостников экономику, рынок, зачатки свободного и эффективного труда на земле. А в целом – проникается высоким духом будущего крестьянства, высвобождающегося из крепостнических пут. В советское время родовое село его скрупулёзного летописца переименуют в честь автора.

«Описание моего владения», – это кладезь краеведения, экономики, аграрной культуры, истории обрядов и нравов на селе. Увы, кладезь по сию пору невостребованный: ни в стране в целом, ни на родине ценнейших записок – в Калужском крае. Наверное, потому что сочинены не «матерью нации» Екатериной II. Иных героев конца XVIII века в по-новому монархической России сегодня упоминать не принято. Тем более, столь вопиюще вскрывающих нарывы самодержавия на измученном сим политическим фурункулёзом теле страны.

Александр Радищев остаётся в России непрочтённым. Хотя и не запрещённым формально, на замалчиваемым по существу. По умолчанию готовящимся к отправке в историческое забытьё. Потому что стесняет вольность нравов новых крепостников. Колет глаза  нестареющей правдой. Смущает. Вгоняет в краску тех, кто давно уже в России разучился краснеть. Не даёт развернуться во всю самодержавную ширь. Во всю патриотическую удаль. Сидит крепкой занозой в пятке новых монархов, не давая им слишком уж бойко маршировать в пропасть.

Гавриил Державин

Пушкин назвал его «чудаком, не знающим русской грамоты». Считал, что, максимум, «од восемь его надо оставить, остальное сжечь». Император Александр I в сердцах подтвердил отнесённое на его счёт – «горяч и в правде чорт». И переодел из министерского мундира в домашний халат. Знаменитый губернатор-взяточник Лопухин едва не доконал поэта-разоблачителя доносами.