Беседы о литературе

Не беспокойтесь, Николай Васильевич, не переживайте Александра Осиповна, сберегаем…

Иван Гончаров

Если самых динамичных и зорких русских классиков – Пушкина, Толстого и Достоевского – очень трудно представить в роли непоседливых пилигримов,  отчаянных мореходов и знатных географов, то самого медлительного и  неповоротливого из них, самого тяжёлого на подъём и неприспособленного к бивуачному быту – ваятеля апатичного русского феномена "обломовщины", Ивана Александровича Гончарова – представить в роли просоленого морскими ветрами и прожаренного экваториальным пеклом литературного  Магеллана вполне себе даже можно.

Почему так?..  Русская загадка. 170 лет назад, взгромоздясь в Кронштадте  с чемоданами на борт фрегата "Паллада" ,  самый неприспособленный и неподходящий из всех, кто мог бы на нём отправиться в кругосветное плавание,  отягощенный застопорившейся рукописью о великом лентяе Обломове,  изъеденный ежедневной  концелярской рутиной,  столичной обывательской скукотой, до этого – купеческой негой провинциального мещанства,  не написавший ещё своих главных книг,   40-летний тучный, мягкий, невоинственный русский литератор Иван Гончаров решает вдруг одолеть под парусами  земной шар, не зная, впрочем, для чего он это делает.

"Если вы спросите, для чего я решил плыть, – писал  он в одном из прощальных писем своим  знакомым, –  то я бы вам ответил так: а для чего бы я остался?.."  Редко кто из наших, даже вполне великих, людей мог поставить вопрос о смысле существования так радикально: если не знаешь, зачем сидишь дома – поднимай якоря.

Куда – не важно. Главное – чтобы на долго. Годами не выезжавший далее Петергофа  столоначальник,  не прыткий, не тёртый,  не крепкий, с виду добродушный ленивый тюфяк, боявшийся в городе выйти на ветер без шарфа, а в изморозь – без калош, вдруг кидает себя в штормовые широты на скрежещем в бюро всеми своими шпангоутами фрегате, оставляет в числе пройденных один океан за другим, очередной материк –  за следующим.

С равным любопытством и кропотливостью ревизует пристальным  писательским оком  и мускулистый Портсмут,  и кукольную Мадеру, самый краешек земли – Мыс Доброй надежды в Африке – и самый пуп ее – Лондон в Европе. Окунается в Китай, в Малайзию, в Японию, на Филиппины, в Сингапур. Стынет в Якутии, чешет на перекладных через всю Сибирь. Мотается вдоль и поперек земных широт долгие два года.