Глаза войны

И вот я – «юный Бог» проиграл свою войну, вместо положенного мне пантеона, я смотрел на руины и могилы. Ждал, когда мне нальёт половник гуманитарной похлебки, какой-нибудь белозубый янки. Я так не мог, я так не хотел.

Чтобы принять такой исход мне нужно было сначала забыть всё, забыть кем я был и что делал. Я спасался дешевой польской водкой и морфием.

О да, в то время, когда многие мужчины в Западной Германии готовы были убить или пахать часами за буханку хлеба, а женщины за банку мясных консервов или мармелада раздвинуть ноги перед англичанином, французом или американцем, я находил на черном рынке морфий.

Благо, что у меня было некое добро, которое прикарманил после войны и мог его выгодно сбыть или обменять на ампулы, дарующие облегчение и амнезию. Они были моей душевной анестезией.

А вот теперь, когда мне уже пора думать и выбирать какой обивкой будет окантован мой гроб и кто придет на мои похороны, всё вдруг стало возвращаться.

Иногда просыпаясь, я ищу возле изголовья, возле своей подушки мой «Штальхельм» (имеет ввиду штатный армейский шлем Вермахта «М-40»), а мою талию будто вновь опоясывает и скрипит свежей кожей ремень, пальцы снова хотят провести по пряжке и найти рифлёные и до боли знакомые слова «С нами Бог».

Я опять слышу окрики команд, надсадный смех моих камрадов. Я снова вдыхаю ноздрями дым пожарищ и слышу лязг гусениц, вой мин и щелчки пуль. Моему плечу снова не хватает отдачи от «Маузера 98к», а моему носу не хватает щекочущего запаха пороха.

Пока ты молод и у тебя всё получается, ты отсекаешь всё ненужное, лишние мысли, как обуза. Слышали, как говорил фюрер? «Совесть – это химера и её нужно гнать от себя прочь», так и я гнал прочь от себя лишние мысли.

Моя голова по самую макушку была забита нордическим и другим псевдооккультным дерьмом, которое было мне опорой, когда в теории нацистской партии зияли логические дыры.

После войны я стал морфинистом, стал зависимым наркоманом, но я слукавлю, если не скажу, что наркоманом я был и на войне. О да, я был в экстазе от самой войны, я на неё рвался. Получил осколок во Франции и пулю в Югославии, но выжил и даже не стал калекой, я уверовал в свою неуязвимость.