Родовая земля

Михаил Григорьевич издали сказал работнику:

– Всех, Пахом, гони с луга поганой метлой!

– Ась?

Охотников тяжело помолчал, бесцельно, но жёстко растирал носком сапога словно бы окостеневший комок суглинка.

– Славные, говорю, Пахом, луга. Надобедь вона туё ложбинку под утуги огородить: люблю, вишь, бурятский манер!

– Сварганю! Пущай везут побольше назёму.

– Ожидай подводы. А вона за тем леском будем рубить хотон[4 - Помещение для скота.] – на лето пригоним стадо коров с овцами.

– Сооружу, Михайла Григорич.

Ты мне дай дюжего артельного в сопомощники – к маю тебе уже будет стоять хотон. Загоняй в него хоть три стада.

– Получишь и артельного, и тонкий кругляк. – Михаил Григорьевич присел на корточки, похлопал ладонью жёсткую землю, вдохнул ноздрями горчащего дымного воздуха. – Важна, зараза, – выговорил хрипло, но нежно.

– Ась?

– Айда, говорю, во двор: покажи, справно ли хозяйство.

– Завсегда готов, Михайла Григорич, отчитаться по всем реестрам и табелям. – Молча вернулись к бричке.

 – Не желаешь ли, Михайла Григорич, медовушки отведать? С осеней стоит – накрепла, нагуляла хмеля.

– Угощай! Медовуха у тебя, Иваныч, знатная. Ленча, прибивайся к нам!

Расположились на узком, захламлённом дворе за грубо сколоченным столом-верстаком, пили холодную, шипучую медовуху из больших деревянных кружек, нахваливали Пахома.

– Бабу тебе, Пахомушка, пора завесть, – наставительно-ласково сказал Михаил Григорьевич, враз выпив вторую кружку и громко крякнув. – С бабой-то крепче осядешь на сибирской земле, а то думка о Кубани, поди, не оставлят?

– С таким добрым хозяином, как ты, Михайла Григорич, мне и Сибирь – втройне Кубань.

Сердце моё прикипело к этой земле. А баба… имеется одна бабёшечка, солдатка-батрачка с соседнего хутора.

– Грех… при живом-то муже… – подвигал бровями хмелеющий Михаил Григорьевич.

– Так на японской он сгинул у неё – ни весточки уж скока годов.

– Н-да, – задумчиво покачал головой Охотников, – японская поглотила православного люду – страсть.

– Поговаривают, на немца царь сбирается войной.

– С немцем пригоже нам дружбу водить: он один нас, православных, по-настоящему понимат и ценит. Ну, за твоё здоровье, – поднял кружку и с наслаждением выпил до дна. – У-ух, хор-роша! Вот давай-кась оженяйся на своей солдатке, а станешь семьянином, окоренишься – возьму тебя в пайщики по медовому делу. Размахнёмся так, что мёд отселева будет по всей Расеи рекой течь, – подмигнул Охотников.