Пламенеющие храмы

Там для меня и началась эта кампания. Впрочем, там же она для меня и закончилась.

– Памплона? Как же, слыхал. К нам в Сарагоссу вести доносились быстрее ветра. Как я помню, в Памплоне тогда случилась какая-то нелепая мешанина. Едва завидев французов, половина гарнизона и чуть не все жители перебежали к ним, оставив ворота города открытыми нараспашку. Только горстка солдат, оставшиеся верными Карлу вместе с каким-то офицером заперлись в форте и задали французам жару. Погодите, того офицера звали … Ох, не вспомню уже.

Но герой он был, это точно. Говорили, что когда полегли все его солдаты, он в одиночку перебил целый французский отряд, пока самого его не разорвало пушечным ядром.

Доктор, ссутулившись, слегка склонил голову и негромко произнес:

– Тем офицером был лейтенант Иньиго де Лойя, ваш покорный слуга.

– Вы? Де Лойя? Но как?!

– Почти всех моих доблестных солдат, кто не пожелал сдаться, действительно перебили наёмники французкого короля под командой Андрэ де Фуа.

И их же проклятое ядро раздробило мне обе ноги. Обороняться стало некому и Памплона пала. Но Бог пожелал, чтобы я остался жив.

– Мсье доктор, сеньор де Лойя! Я снимаю шляпу перед вашей храбростью и верностью воинскому долгу и испанской короне!

Мишель с живостью наполнил кружки. Выпили. Глаза Мишеля осветились уважением и гордостью за своего нового товарища. Глаза доктора же блеснули влагой, а на лице его ещё резче проявилась печать страданий и усталости.

Кстати появился и трактирщик.

Принеся заказанные блюда, ловко и споро расставил всё на столе и поспешил к другим посетителям. Мишель и доктор принялись за угощение. Недавние воспоминания и переживания весьма прибавили им аппетита.

– Я очень горд, дорогой сеньор де Лойя, что судьба соблаговолила свести нас вместе, – провозгласил Мишель, снова наполняя бокалы, – но как же так произошло, что доблестный офицер императора превратился в доктора, да ещё и богословия? Никогда бы не подумал, что может случиться такой казус.

Доктор немного помолчал, собираясь с мыслями. Видно было, что на него нахлынули не самые приятные воспоминания, но он быстро справился с ними. Во взгляде его снова утвердились воля и какая-то несгибаемая одухотворённость.

– На все воля Божья. Меня, израненного, французские наёмники могли прикончить там же, где полегли все мои солдаты. Однако враг оказался честен. Маршал де Фуа приказал оставить мне жизнь и даже оказать помощь.