Заметки о сценарном ремесле. Часть 1

Только один такой вечер, а назавтра слушаешь «Riders on the storm» на проигрывателе, песня заканчивается, а звук дождя остается и вдруг понимаешь, что дождь не на пластинке, а на улице. А в следующем году встречаешь одну из тех десятиклассниц. Идет сгорбившись, на ней мужская спортивная куртка на два размера больше, лицо обветренное, немытые волосы, а самое страшное – навсегда потухший взгляд. И понимаешь, что в ее жизни, может быть, только и было, что один тот солнечный летний день и один вечер этого дня, когда она шла с подругой и все взгляды были прикованы к ним.

Но было ведь, было.

***

Почти вся классическая литература, начиная с царя Эдипа – она про то, что во всем плохом, что происходит в мире, виноват ты. Все эти христианские авторы две тысячи лет твердили: Бог дал тебе все, человек, а ты все про%бал! Наша великая русская литература – она же вся как тот детектив у Умберто Эко, в котором читатель вдруг обнаруживал, что убийца – он.

И советская литература эту традицию бесконечного стыжения читателя подхватила на отличненько.

И все тридцать постсоветских лет у нас поощрялась и приветствовалась именно такая литература – расчесывающая чувство вины у читателя.

Как легко, просто и приятно автору надеть белое пальто и сказать читателю, что это ты, читатель, во всем виноват.

А слабо хоть раз сказать вместо «виноват я»? Написать роман, в которое преступником оказывался бы автор? Взять хотя бы все эти обличающие крепостничество романы, написанные рачительными и состоятельными крепостниками, миллионерами и самодурами.

Себя им не приходило в голову обличать. Они обличали ТЕБЯ.

Коллизия «виноват я» гораздо интереснее. Она может и отвести от автора подозрения, как в «Основном инстинкте» (вы что, думаете, я совсем дура, чтобы описать в своем романе убийство, которое я совершила?), и навести на них, как в случае Нэнси Брофи, которая написала роман о том, как убить свое мужа и в конце концов таки его убила. И была разоблачена именно благодаря роману.

Но еще интереснее попробовать рассказать совсем другую историю.

Не о вине, а о прощении. И тут была только одна удачная попытка две тысячи лет назад, но ее, мне кажется, вообще никто толком пока не понял.

***

У меня часто спрашивают, как описывать реальных людей, чтобы они не узнали себя и не обиделись.

Коллеги!

Если они прочитают, они все равно обидятся:) Так что я бы советовал вовсе не париться по этому поводу. Ну обидятся и обидятся, нечего было дружить с писателем, сами виноваты.