Русский флаг

Но Маше доставляло удовольствие видеть, как послушен ей Зарудный, и она полушутя сказала:

– А если я вас попрошу сходить за гитарой? Право, Анатолий Иванович! А? Сходите, дружок!

Зарудный покосился на нее, встал, заслонив собой колонну и тонкий крест на ней.

– Что ж, извольте, – отозвался он просто, – схожу.

Маша растерялась:

– Нет, нет! Что вы! Не нужно! Я пошутила.

А Зарудный все еще продолжал стоять, глядя на нее в нерешительности.

– Мне холодно, – зябко повела плечами Маша.

– Я попрошу у Юлии Егоровны платок.

– Не нужно. – Девушка помолчала немного и вдруг спросила с неожиданной серьезностью: – Ваши родители живы, Анатолий Иванович?

– Да, – ответил он, недоумевая.

– Они пишут вам?

Зарудный замялся было, потом ответил с какой-то нарочитой твердостью:

– Им недосуг было грамоте научиться: все труды, заботы, беды… Лицо Зарудного сделалось замкнутым и неприветливым. – И старшим братьям тоже недосуг… На меня одного только и хватило пороху, с меня одного и спрос… – Он усмехнулся, заметив смущение Маши.

 – Но старики у меня преудивительные: умные, милые, в целом мире веруют только в бога и в титулярного советника Анатолия Зарудного.

Маше почудилась насмешка в тоне Зарудного, и она спросила с вызовом:

– А ведь, правда, я глупая, Анатолий Иванович?

– Что вы, Машенька! – Зарудный вдруг остро ощутил, что ему уже не восемнадцать, а скоро тридцать. – Вы простая и хорошая…

Но Маша настаивала:

– Глупая, глупая! Когда мы уезжали из Иркутска, я плакала навзрыд.

Думала, что кончается жизнь. У каменных ворот за городом мне хотелось спрыгнуть с возка и целовать землю. Все осталось позади – детство, подруги, светлая, прозрачная река. Разлуку с Москвой я почти не переживала – была девочкой. А тут словно оборвалось что-то, будто захлопнулась дверь и ржавые петли пропели: «Аминь, аминь…»

– Вы оставили там друга?

Маша запнулась. Наверху, в листве, речитативом запела птица: «Чи-у-ичью видь-и-и-ти-у… чи-у-ичью видь-и-и-ти-у-у…»

– Да, – ответила наконец Маша.

 – Настоящего друга. Такого же сумасброда, как я, и лучшего из всех, кого знала в жизни.

– Вы так мало жили, Маша, мало видели!

– Потому и глупая. Из Иркутска уезжала рыдая, а здесь за полгода так привязалась ко всему, что и жизнь бы прожить тут не страшно. Глупый щенок! Ткнули его куда-то в чулан, кто-то сунул корочку – он и доволен, и рад, и повизгивает от счастья…

В такие минуты Маше до слез становилось жалко себя, и непонятная боль сжимала сердце.