Святополк Окаянный

Ох, не зря князь Владимир, презрев людские обычаи и честь рода Рюрикова, взял в наложницы жену убитого им брата.

Прошелестев богатым парчовым платьем, Юлия присела на краешек стульчика, обитого красным бархатом, и монах, который встал со своего места и, поклонившись, приветствовал по-гречески княгиню, подал ей законченные листы летописи.

Юлия пробежала по листам внимательным взглядом. На последних словах ее взгляд споткнулся, и ее глаза подернулись легким туманом.

– Но стоит ли об этом писать? – спросила Юлия, слегка осевшей тонкой флейтой.

Монах уронил на пол тулуп и с неуступчивой гордостью промолвил в ответ:

– Мною написана истинная правда.

– Правда? – переспросила с сомнением Юлия. – Но что есть правда? Люди грешны, а потому у каждого своя правда.

– Правда одна, – с угрюмым превосходством в голосе проговорил монах.

Юлия легко тряхнула головой:

– Люди слышат и видят только то, что хотят слышать и видеть.

Она встала, подошла к окну и посмотрела в маленькое круглое стекло, через которое виднелась высокая стена из толстых бревен, а за ней город.

– Правда одна, – вновь повторил монах и добавил: – Мы пишем для князей и бояр, которые и так знают правду. Смердам моя летопись не нужна.

Юлия отвернулась от окна. Ее лицо, спрятавшись в тени, потемнело. «Гордец!» – подумала она.

Монах с трудом различил на ее губах ироничную улыбку.

Немного погодя, Юлия проговорила:

– Иоакин, ты ошибаешься.

Монах упрямо сжал губы, отчего рот превратился в незаметную щель. Он строго возразил:

– Я помню это, потому и пишу правду. По этой правде пусть потомки и судят нас. И я в этой правде не изменю и слова.

«Он глуп, – решила Юлия. – Он глуп, потому что считает, что знает истину. Но истину простой человек не может знать, так как истину знает только Бог».

Еще раз бросив насмешливый взгляд на самоуверенного монаха, Юлия вышла из кельи, так ничего и не проговорив в ответ. Ее ждали более серьезные дела, чем спор с писцом.

А монах, поразмышляв о странном споре и так и не придя к объяснению, из-за чего он возник, начал снова писать. Пока писал, думал, что ничто в мире не вечно, вечно только слово, ибо со слова начинался этот мир. А слово должно нести истину.