Архипелаг ГУЛАГ

Спать!

В такой-то момент в один апрельский вечер, вскоре после того как мы проводили Евтуховича, у нас загрохотал замок. Сердца сжались: кого? Сейчас прошипит надзиратель: «на Сэ!», «на Зэ!». Но надзиратель не шипел. Дверь затворилась. Мы подняли головы. У дверей стоял новичок: худощавый, молодой, в простеньком синем костюме и синей кепке. Вещей у него не было никаких. Он озирался растерянно.

– Какой номер камеры? – спросил он тревожно.

– Пятьдесят третий.

Он вздрогнул.

– С воли? – спросили мы.

– Не-ет… – страдальчески мотнул он головой.

– А когда арестован?

– Вчера утром.

Мы расхохотались. У него было простоватое, очень мягкое лицо, брови почти совсем белые.

– А за что?

(Это – нечестный вопрос, на него нельзя ждать ответа.)

– Да не знаю… Так, пустяки…

Так все и отвечают, все сидят за пустяки. И особенно пустяком кажется дело самому подследственному.

– Ну, всё же?

– Я… воззвание написал. К русскому народу.

– Что-о??? (Таких «пустяков» мы ещё не встречали!)

– Расстреляют? – вытянулось его лицо.

– Да нет, пожалуй, – успокоили мы. – Сейчас никого не расстреливают. Десятка как часы.

– Вы – рабочий? служащий? – спросил социал-демократ, верный классовому принципу.

– Рабочий.

Фастенко протянул руку и торжествующе воскликнул мне:

– Вот вам, А. И., настроение рабочего класса!

И отвернулся спать, полагая, что дальше уж идти некуда и слушать нечего.

Но он ошибся.

– Как же так – воззвание ни с того ни с сего? От чьего ж имени?

– От своего собственного.

– Да кто ж вы такой?

Новичок виновато улыбнулся:

– Император. Михаил.

Нас пробило как искрой. Мы ещё приподнялись на кроватях, вгляделись. Нет, его застенчивое простонародное лицо нисколько не было похоже на лицо Михаила Романова. Да и возраст…

– Завтра, завтра, спать! – строго сказал Сузи.

Мы засыпали, предвкушая, что завтра два часа до утренней пайки не будут скучными.

Императору тоже внесли кровать, постель, и он тихо лёг близ параши.

* * *

В тысяча девятьсот шестнадцатом году в дом московского паровозного машиниста Белова вошёл незнакомый дородный старик с русой бородой, сказал набожной жене машиниста: «Пелагея! У тебя – годовалый сын. Береги его для Господа. Будет час – я приду опять». И ушёл.

Кто был тот старик – не знала Пелагея, но так внятно и грозно он сказал, что слова его подчинили материнское сердце. И пуще глаза берегла она этого ребёнка.