Государыня

На том попытка княжны и сенной девицы добыть волю и завершилась. Молчун заревел, будто зверь, сгреб Палашу и сжал ее, словно железным обручем. Глянув на его лицо, Елена обмерла: у заросшего дикой бородой детины не было языка, а оранжевые глаза излучали волчий блеск. Да она только и видела его. Певун пришел в себя, достал из кафтана под мантией плоскую глиняную махотку, потом льняную тряпицу, смочил ее в зелье сон-травы и, ловко повернувшись к Елене, схватил ее за шею, сильно сжал и приложил тряпицу к лицу. Она пыталась вырваться, но Певуну помог Молчун: он вцепился второй рукой в ее волосы, и через мгновение Елена сникла.

Тут же Певун приложил зелье к лицу Палаши, и она впала в беспамятство. Все это случилось в несколько мгновений. В тапкане стало тихо. Певун пытался унять кровь, текущую из носа, вытирал подолом мантии лицо.

– Спасибо, Онисим. Ишь как раскровенила лик молодая ведьма. – Он злобно крикнул: – Порешить ее, что ли? И препоны чинить не будет. – Чуть успокоившись, добавил: – Ничего, я еще над тобой, ведьма, потешусь.

Да и Онисима позову.

Спустя немного времени, когда Елена и Палаша еще не очнулись, кони вновь домчали до леса и версты через две остановились перед воротами из дубового остроколья. Возница, укрытый дерюжкой от дождя, остался сидеть на передке тапканы, а Певун выбрался из нее, поспешил к воротам и подергал у калитки за веревку. Там, за воротами, прозвенел колоколец. В оконце появилось лицо молодого служки Ипатия. В руках он держал бердыш.

– С нами крестная сила! Кого Бог принес? – спросил он и выставил острие бердыша в оконце.

– Аль Дмитрия не признал? Отворяй не мешкая. Сухой нитки нет от ливня. Эвон, стеной льет.

Ипатий исполнил волю Дмитрия быстро.

– Милости просим, господин ласковый, – распахнув ворота, сказал он.

Простодушный и здоровый, как бык, Ипатий давно попал в зависимость к Певуну. Еще года два назад приласкал он богатыря, заручился его дружбой. Тогда он говорил служке:

– Ты, Ипатушка, полюбился мне. Душу за тебя отдам, ежели что.

И вот тебе подарок от меня – киса, полная серебра. А дарю с корыстью, чтобы и ты полюбил меня.

– В долгу не останусь, благодетель, – польстил в тот далекий вечер Ипатий щедрому «ловцу».

– И правильно говоришь. Да служба мне никогда не будет тебе в тягость.

Ипатий согласился «служить» и крест поцеловал. Да все потому, что тяготился монастырским житьем близ суровых новгородцев. Не раз мыслил сбежать из обители, да некуда было.