Евпраксия

Молодой маркграф, еще не окрепший духом, боялся императора. Но еще больше его страшил позор, которому он подвергнется, ежели допустит императорский произвол. Он осмотрелся и увидел сотни любопытных глаз горожан, которые с нетерпением ждали, чем обернется стычка императорских слуг с могущественным домом маркграфов Штаденских, коих уважала вся Северная Германия и которые были известны всей державе своей гордостью и отрицанием императорской власти. Пока горожане были на стороне маркграфа, и он понял, что этим нужно дорожить.

Однако на многих лицах Генрих видел иронические улыбки и сомнение, что сей «колодезный журавль» возразит императору.

– Сей длинный сынок не похож на батюшку маркграфа Удона. Ему ли встать против рыцаря! – рассуждал почтенный горожанин.

– Матильду Тосканскую, тетку маркграфа, крикнуть бы сюда, – заявил бойкий молодой купец. – Она бы в шею погнала всех полицейских.

Наконец маркграф собрался с духом, сказал бургомистру:

– Ежели ты, господин, выражаешь волю императора, то иди и скажи ему, что все эти «товары» есть достояние дочери великого князя всея Руси книжны Евпраксии, моей невесты.

Бургомистр оказался глух к доводу маркграфа. Он твердил свое:

– Я должен исполнить волю императора, коя превыше всего. Раскрой тюки, или я возьму тебя под стражу.

Князь Вартеслав, который стоял чуть в стороне, услышав угрозы бургомистра, встал рядом с маркграфом и взялся за меч.

– Дерзкий, ты ищешь ссоры. Я остановлю тебя мечом! Иди и передай императору, как сказано: за спиной княжны Евпраксии стоит великая Русь.

Бургомистр знал, где император. И он чувствовал спиной его гневный взгляд. Так и было. Генрих IV стоял у окна и метал молнии. Наблюдая за тем, что происходило на площади, он понял, что полицейских сил не хватит, чтобы завершить произвол. Понял и то, что горожане, и прежде всего знать, осудят его за насилие над молодым маркграфом Штаденским. Осудят еще и потому, что неожиданная смерть маркграфа Удона, по мнению многих немцев, была на совести императора.

И теперь Генрих IV торопливо думал о том, что предпринять. У него уже пропала жажда увидеть невесту маркграфа, и он счел разумным освободить от досмотра достояние княжны россов. Но алчность императора и скудное состояние казны толкали его на насилие.

Жажда завладеть сокровищами княжны была подогрета воспоминанием. Случилось же такое с ним семь лет назад, когда в его руках оказалось немало золота и драгоценностей россов.