Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится

Домино преградила путь Смерти и произнесла шёпотом:

– Ваше величество, это вы?

– Что тебе нужно, дитя моё? – строго осведомилась Смерть.

Аглая Андреевна потупилась.

– За мужа хлопочу. За прапорщика Фабера.

Она протянула письмо. Смерть приняла конверт.

– Не виновен он… – быстро заговорила Аглая Андреевна. – Я при нём тогда была, на Сенатской, и всё видела…

Звеня бубенцами, подошёл шут и взял Аглаю Андреевну за руку.

– Аглаюшка, полно, – зашептал он. – Мы же не знаем, кто перед нами.

Он поклонился Смерти:

– Простите великодушно… ваше величество.

Аглая Андреевна проговорила, обращаясь к Смерти:

– По молодости нашей, по неразумию вышло…

Под взглядом Смерти Аглая Андреевна опустила глаза.

– Ступай и надейся, – сказала Смерть и пошла дальше сквозь толпу.

Сани скользили по переулку. Бошняк дремал. Ему снилось, что сани везут его домой по заснеженному городу.

Извозчик натянул поводья. Лошади стали. Бошняк протёр глаза.

Впереди, перегородив узкую, накатанную повозками колею, сцепились подводы.

Рядом, по раскисшему снегу, молотя друг друга и покряхтывая от ударов, катались два мужика. Извозчик поднял ворот тулупа, приготовился ждать:

– Сурьёзно взялись.

Над ухом вздохнула лошадь. Бошняк оглянулся. Его повозку подперли сани, запряжённые тройкой хороших коней. Поводья держал лохматый и огромный, как медведь, возница.

– Скоро там?! – крикнул.

– Мы щас! – в ответ крикнул первый мужик и наградил товарища ударом в бок.

– Мы вот! Душу… ещё… не… отвели… – кричал второй, лягая обидчика в ответ.

Бошняк сунул извозчику монету:

– Быстрее дойду, братец.

Выбрался из саней и зашагал по снегу в переулок. Болела голова, хотелось спать.

Переулок был глух. Сюда не проникали иллюминация и звуки с проспекта, живущего праздником. Казалось, что здесь вообще никогда не было людей. В одном из окон шевельнулась штора и кто-то невидимый стал смотреть на поднимающуюся луну.

Впереди в фонаре трепыхался язычок огня.

Снег был залит помоями. Бошняк вдруг понял, что заблудился. Ему пришла мысль, что за то время, что он живёт здесь, можно было бы основательнее узнать Петербург.

Он собрался было повернуть назад, чтобы спросить дорогу, но тут услыхал, как за спиной чавкает снег под чьими-то большими подошвами. Переулок кончался глухой стеной. Дверь чёрного хода была заперта. Из открытого тёмного окна на втором этаже валил пар, но оно было слишком высоко.