Графиня де Монсоро

– Бедный Сен-Люк! – вздохнул король, складывая ладони, как на молитву.

– Это вчера, государь, нужно было ко мне обращаться с вашими предложениями, вчера. О, вчера я был капризным и угрюмым страдальцем. Из-за пустяка мог бы утопиться в колодце. Но нынче вечером все по-другому, я прекрасно провел ночь и отлично – день. Клянусь смертью Христовой! Да здравствует жизнь со всеми ее утехами!

– Ты всуе поминаешь Христа, богохульник!

– Разве я поклялся Христом, государь? Возможно. Но ведь было время – и вы им клялись, если только память мне не изменяет.

– Я клялся, Сен-Люк, но отныне я не клянусь.

– Ну, про себя я так не скажу. Я буду поминать спасителя по возможности меньше, только это я и могу вам пообещать. К тому же господь бог добр и милостив к нам, грешникам, когда грехи наши происходят от человеческих слабостей.

– Ты думаешь, бог дарует мне прощение?

– О, за вас, государь, я не поручусь, я говорю только за себя, за вашего смиренного слугу. Чума меня возьми! Вы, вы греховодничали по-королевски, ну а я грешил, как жалкий любитель, как частное лицо.

Король глубоко вздохнул и забормотал «Confiteor»,[17 - Исповедуюсь (лат.).] ударяя себя в грудь при словах «mea culpa».[18 - Моя вина (лат.).]

– Сен-Люк, – спросил он, – скажи наконец, не хочешь ли ты провести ночь в моей опочивальне?

– Это зависит от того, – ответил Сен-Люк, – чем мы будем заниматься в опочивальне вашего величества.

– Мы зажжем все свечи, я лягу, а ты почитаешь молитвы святым.

– Благодарствую, государь.

– Ты отказываешься?

– Такое времяпрепровождение меня не соблазняет.

– Ты меня покидаешь в беде, Сен-Люк, ты меня покидаешь!

– Нет. Я вас не покидаю. Отнюдь!

– Неужели?

– Коли вам так угодно.

– Конечно, мне угодно.

– Но при одном условии sine qua non.[19 - Непременном (лат.).]

– Каком?

– Пусть ваше величество повелит накрыть столы, созвать придворных, и, ей-богу, мы славно потанцуем.

– Сен-Люк! Сен-Люк! – вскричал король, охваченный ужасом.

– В чем дело? – сказал Сен-Люк. – Я хочу подурачиться сегодня вечером, лично я. А у вас, государь, нет желания выпить и поплясать?

Но Генрих не отвечал. Его дух, порой столь жизнерадостный и бодрый, все больше и больше омрачался; казалось, он борется с какой-то тяготившей его тайной мыслью, так птица, к лапке которой привязан кусок свинца, не может взлететь и тщетно хлопает крыльями.