Очень хочется жить

Ты мне становишься от этого дороже и ближе, Митя. Но на тебя ведь смотрят ребята…

Я круто повернулся и запальчиво крикнул ему в лицо:

– Зачем же мы положили этих ребят там?! – Резким взмахом руки я показал на темную тучу дыма, стоявшую над лощиной. – Зачем с таким остервенением цеплялись за этот овражек, калечили людей, добивались успеха – и добились, – если вслед за тем удираем? Куда удираем-то?!

– Не удираем, а, видишь, не спеша отходим согласно приказанию, – поправил меня Щукин.

 – А если бы мы не цеплялись за каждый овражек, то немцы, возможно, уже занимали бы сейчас Москву.

– Если будем и дальше так воевать, они ее займут! – Эта мысль мне самому показалась чудовищной, я поглядел на политрука со страхом и надеждой: хотелось, чтобы он меня немедленно опроверг, отчитал.

Уголки потрескавшихся губ Щукина опустились в улыбке; он ответил спокойно, все с той же убежденностью и верой:

– Немцам никогда не быть в Москве. – Приподнял тяжелую каску, вытер потный лоб рукавом гимнастерки – на меня блеснула ясная синева глаз, – опять опустил ее на голову, и глаза снова заслонила, подобно вуали, тень от каски.

Потом он вынул из кармана запыленный кусочек сахара и протянул мне, улыбаясь краем губ: – На, подсластись…

Во рту у меня было горячо и сухо, сахар показался горьким.

– В бою ты держался молодцом, – похвалил Щукин. – Выдерживай марку до конца. Комбат Суворов убит; со штабом полка связи нет.

Понимаешь положение? Что будем делать, давай сообразим…

Я с удивлением повернулся к Щукину: уж не растерялся ли политрук?

– Не погибать же оттого, что нет с полком связи, – бросил я со злостью. – Не мы ее потеряли. Я видел, с какой поспешностью бежал штаб. Но у нас целая рота, справа и слева – наши роты. Мы знаем, где восток и где запад! И хорошо знаем, где враг. Пока живы, будем воевать!

Щукин укоризненно покачал головой:

– Нам с ротной командной вышки не разглядеть всего фронта.

Как идут там дела, нам неизвестно: наверно, не блестяще… А решение ты принял правильное: будем воевать, сколько бы нас ни осталось…

На хуторе возле сарайчика стояла белая комбатова лошадь, запряженная в простую крестьянскую телегу. Потеряв в бою седока, она прибежала на старое место и теперь чутко прислушивалась к шагам и голосам людей – очевидно, надеялась, что появится ее хозяин.