Именинница

Хоффман вытащил рекламные бумаги и газеты, четыре письма – из Стокгольма, налоговой службы, местной электроэнергетической компании и магазина «Икеа». Теперь в ящике оставался только коричневый конверт. Выходя из дома, Хоффман отыскал на шляпной полке зимние перчатки, которые теперь натянул на руки. Пальцы в них стали неуклюжими, зато на конверте не останется отпечатков.

«Расмусу и Хюго» — гласила надпись на лицевой стороне.

Именно так, как говорил Расмус.

Хоффман перевернул конверт – ни штемпеля, ни марки.

Заглянул вовнутрь, отодвинув край защищенными перчаткой пальцами.

И все-таки там что-то было – записка. Машинный шрифт, такой же, как и на лицевой стороне конверта.

Пит осторожно развернул листок. Послание состояло из пяти коротких слов:

Мы знаем, кто ты есть.

Ему не только удалось поспать между двумя и тремя часами, но и вздремнуть где-то около пяти. Ночь выдалась долгая. Он-то надеялся, что с этим покончено навсегда, и вот – пожалуйста.

До утра пролежал в полной боевой готовности. Человек, сократившийся до инстинкта, – вечно начеку.

После случая с ручной гранатой на кухонном столе и запиской в почтовом ящике Пит Хоффман посвятил остаток вечера осмотру дома, сада и окрестностей. И не нашел ничего, что могло бы указаывать на опас- ность.

Одновременно он поднимал старые контакты, наработанные за годы жизни в криминальном мире. Задавал вопросы тем, кто мог что-нибудь знать и при этом сам не был частью угрозы.

Ответов Хоффман так и не получил.

Далее Пит занимался Зофией, как и всегда, как только она возвращалась домой, и Луизой, благополучно сдавшей анализы после шестимесячного обследования в больнице. Слушал английский Хюго, даже впервые познакомился с пьесой, в которой играл Расмус. Читал вслух мальчикам, пока те не уснули.

И ни слова о страхе и ярости, сжигавших его изнутри.

Когда потом они сидели на диване с бокалами вина, Зофия посмотрела на него так, как умела одна она.

И Пит не придумал ничего лучше, кроме как наплести какую-то чушь про то, как они с Расмусом повздорили из-за игрушки, о чем потом, как всегда в таких случаях, оба пожалели. И это после того, как Пит поклялся себе никогда больше ей не лгать.

Но Зофия видела мужа насквозь, и он это знал.

– Я не хочу, папа.

Хюго десять лет, но он давно подросток – большой и маленький, понятный и загадочный, робкий, стеснительный и в то же время уверенный в себе.