Деревянный хлеб

Ребята наполнили мешки и начали карабкаться к дому по косогору – наискось ближе. Дом вырастал в небо, и скоро уже можно было различить каждую кирпичную завитушку на его фасаде.

– И сразу на речку, – пыхтя, сказал Витька.

На обрезе холма сидел четырнадцатилетний «кровопивец» Колька Пожарин, он сосал огрызок белого сахарного турнепса, чтобы растянуть удовольствие, и похлопывал палочкой по голенищам своих сапог. Рядом лежал, опершись головой на локти, лупоглазый Ленька Пашков, по прозвищу Рыба-лоцман.

– Крапива? – деловито спросил Пожарин и развернул свой пустой мешок. Встал и встряхнул его. – Каждый вали, чтоб полный.

Ребята стояли и смотрели на него снизу вверх.

– А ты сам, а ты сам!.. – вдруг заверещал Юрка и умолк.

– А до речки далеко, – лениво сказал Пожарин, прищурившись. Еле заметно дрожали уголки век. – Далеко катиться. Пинок правой – и там! Ну? Давай сюда!

Он вырвал мешки из безропотных рук, набил до отказа свой, пузатый, а похудевшие, раскрутив, бросил вниз.

– Дзенкуе бардзо, – мрачно сказал Витька.

Ребята глядели, как удалялся грабитель Пожарин. Сначала верхний край косогора скрыл его по пояс, потом по шею – голова была словно отрубленная – и исчез.

– Ладно, айда за мешками, – шевельнул желваками Коршун.

И опять пришлось рвать крапиву.

… Бабушка скоблила ножом добела половицы в коридоре.

– Во сколько! – похвастался Санька. – Мировая крапива! На, а я пошел.

– Домой отнеси, – рассердилась бабушка. – Куда на мокрое кидаешь?

Когда Санька нес мешок к себе, вновь увидел Пожарина. Он стоял у своей двери и торговался с мамашей:

– Дай трояк на кино.

– Другие уже работают, – безнадежно выговаривала ему невидимая за полуоткрытым входом мать.

– А я?.. Крапивы сколько! Все руки пожег! А хлебные карточки кто достает?!

– Сядешь ты, – понизила голос мать.

– Жди-жди, дождешься, – угрюмо сказал Пожарин. – Плакать будешь.

– Буду, – как-то безответно согласилась мать.

Санька прошел мимо них к себе и толкнул свою дверь. Тут многие не запирались, если были в доме: на кухне или еще где поблизости.

– Духовушку дай пострелять, – крикнул Саньке Пожарин. – Пульки есть.

– Вечером, – жалобно отозвался Санька. Духовое ружье было единственным его сокровищем.

– Учти, Санька, я устал ждать.