Людовик XIV, или Комедия жизни

– У тебя странные мысли! Если все это существует между Жермином и королевой Генриеттой, то относительно этого и той ты заблуждаешься! Кольбер, мое влияние велико, но что народная молва ложно толкует мои отношения с королевой-матерью, лучше всего доказывается тем, как бессилен я был исполнить горячее желание его величества – выдать за него мою племянницу Мариетту. Эта гордая королевская мать скорее допустила бы, чтобы Людовик проколол меня мечом, когда я вырвал у него Мариетту перед алтарем, чем дала бы свое материнское благословение на этот брак.

Еще прежде, в присутствии Тюренна, она объявила, что если этот брак состоится помимо ее воли, она с войском покинет Париж, призовет принца Филиппа Анжуйского на французский престол и не закончит войны против Людовика и меня, пока окончательно не уничтожит нас. Сделала бы это женщина, которая, по мнению народа, принадлежит мне, которая…

Секретарь преспокойно положил свою руку на шелковый рукав взволнованной в высшей степени эминенции и проговорил:

– Именно поэтому!

Кардинал отшатнулся, как будто его коснулось раскаленное железо.

– Именно поэтому! – повторил Кольбер. – Но умоляю вас, эминенция, успокойтесь! Разве я народ или судья, что вы должны оправдываться передо мной?

– Но ты ведь умный, добросовестный человек, который должен наконец понять всю бессмысленность этой связи, а между тем ты же восклицаешь: именно поэтому! Почему же? Говори, я хочу знать! Черт меня побери! Я хочу знать все! Между нами не должно быть недомолвок!

– Почему?.

. Я назову вам одно имя.

Он подошел ближе к кардиналу и прошептал: «Мархиали!». Мазарини со стоном упал в кресло, которое служило ему до тех пор опорой во время разговора; он с отчаянием прижал руки к пылающему лицу, и две слезы выкатились из-под его белых пальцев. Наступила тяжелая пауза…

– Каким образом, – наконец проговорил кардинал, – каким образом мог ты узнать об этой ужасной тайне моей жизни, которая медленно уничтожает меня?

Лицо секретаря приняло мягкое, сострадающее выражение.

– Зачем вы принуждаете меня говорить? Я вовсе не хотел напоминать вам об этом.

– Но ты должен теперь все сказать мне, иначе твоя преданность будет ложью, твоя честность – лицемерием. Говори, что ты знаешь про меня, про эту связь, про… про то, что ты так предательски назвал?!

– В таком случае позвольте мне, ваша эминенция, рассказать коротенькую детскую историю.

Мазарини вздрогнул. Он был очень бледен и кивнул.

– Это было в сорок пятом году.