Стеклянный ангел

Это я, – услышал хорошо знакомый дребезжаще-въедливый голос.

– Тарас Борисович? Что случилось? У Сенина что-то?

– Нет, – говорит Тарас Борисович, – и не забывай, что я приказал тебе временно к нему не соваться. Не нарывайся, Миша.

– Помню, Тарас Борисович, вы поэтому мне звоните?

– Нет, не поэтому. Мне сейчас позвонил один человечек – в посадке у станции тело мужчины обнаружено. Может статься – что-то интересное. Слетай, будь другом. Камеру я туда отправить не могу, сразу погонят, а ты аккуратно своим фотоаппаратиком – щелк-щелк.

Парочку снимков и несколько строчек – и хватит с тебя…

– Да что там может быть интересного? Наверняка обычный бомж! – Мише ужасно не хочется вылезать из теплой постели.

– Нет, человечек намекнул, что саму Разумовскую вызвали, ту, что серийными занимается.

– Да? – многозначительно переспрашивает Миша. – Жанну Александровну?

– Жанну Александровну. Говорят, у вас симпатия обоюдная?

– Бессовестно врут…

– Ну, ну, не скромничай! И давай, – одна нога здесь, другая там.

– Хорошо, Тарас Борисович, уже бегу, – обреченно вздыхает Миша.

* * *

Ночью подморозило, и шоссе, которое до этого два дня неустанно поливал дождь, превратилось в каток.

К счастью машин было еще немного, и Миша, сцепив зубы и молясь про себя, гнал по этому сияющему в свете фар полотнищу, каждую секунду ощущая, что может просто слететь в овраг, который тянулся, чернея крутыми берегами, вдоль загородной трассы.

Нужно сбавить скорость, думал он, нельзя так рисковать, ради мамы нельзя, но в то же время понимал, что должен успеть, что ему нельзя опоздать ни на минуту. Такова уж его профессия, его ноги кормят. Если он сейчас опоздает, приедет к шапочному разбору, Жанна Александровна ни за что не позволит ему фотографировать. Прикажет прогнать, такое уже бывало, и не раз. Вообще-то Разумовская ему нравилась, она не была такой жесткой и непримиримой к журналистам, как ее коллеги-мужчины, которые, не разбираясь, гнали взашей.

Если он приезжал вместе с ней или даже до нее, бывало и такое, – у Тараса Борисовича были свои люди, тщательно засекреченные, и в прокуратуре, и в угрозыске, – то Жанна Александровна качала головой: «Какой вы прыткий, Плетнев!» и разрешала ему сделать несколько кадров. Но уж если он приезжал во время составления протокола, то тут Жанна Александровна была неумолима – мешать ей было нельзя.