Жертва и хищник. Роман

– Ну скажи, чего тебе не хватает? – куда громче, чувствуя, как тяжелеет в руках телефонная трубка, гаркнул Эдюля. – Посмотри вокруг: как живешь ты – и как другие! У кого есть то, что есть у тебя? Не тебе ли я купил квартиру в центре Манхэттена? Знаешь, сколько я за нее выложил?

– Ты считаешь деньги своей матери? Возьми, возьми ее назад, сыночек… – Обида и возмущение, казалось, победили подступающие рыдания.

– Да имей же, наконец, совесть! – свирепея, завопил Эдюля. – Еду тебе приносят из ресторана, лекарства получаешь из Швейцарии…

– Я одна… – Голос матери перешел в едва слышный шепот, сдобренный всхлипами.

 – Ты знаешь, что такое быть одной? В полном одиночестве…

– Пригласи компаньонку, я и за нее заплачу тоже! – продолжал бушевать Эдюля. – Только не приставай, как банный лист…

– Ну почему, почему ты не хочешь брать меня к себе? – не унималась мать. – Что я тебе сделала?

Эдюле вдруг показалось, что он воочию видит, как она заламывает руки. И дышит при этом, словно вытащенная на берег рыба.

– Потому что не могу! – Телефон был на грани взрыва.

Мать рыдала. Скольких нервов стоили ему эти разговоры с ней.

– Когда ты был маленьким… – Голос матери едва слышался сквозь слезы и всхлипы.

Взбешенный Эдюля дал отбой. Мать была его стыдом и болью. Иногда он казнил себя за это, но жить с ней он не мог. Он лишился бы сна. Сошел с ума. Повесился…

Звонок матери всякий раз напоминал ему о детстве. А детство свое Эдюля ненавидел. Хотя он и многого добился за свою жизнь, путешествие в прошлое вызывало у него тоскливый страх.

Все ведь могло сложиться совсем иначе. Как и у других…

Однажды, еще малышом, Эдюля попал на завод. Туда его взял один из ухажеров матери. Там Эдюлиным воображением завладела огромная центрифуга. Ее со скрежетом вращающееся брюхо и вываливающаяся оттуда масса буквально потрясли Эдюлю. Она часто снилась ему, и он с испуганным ревом вскакивал среди ночи. Центрифуга так прочно въелась в его детскую, еще не сформировавшуюся память, что стала для него в конце концов символом следующей за ним по пятам беды.

А когда он повзрослел, из символа она перешла в категорию метафоры. Неудивительно, что потом весь окружающий неизлечимый мир со всеми его социальными проблемами, ложью, продажностью и болячками напоминал ему гигантскую центрифугу. Улицы, города, целые континенты…

Человеческая центрифуга жила по своим законам. Жестоким и непостижимым.