Дом на болотах

– Уверены?

Мать лежала в постели, очень маленькая и белая, в ее дряхлой руке стояла капельница.

– Ты приехала. Мэри.

– Нет, мама, я Мэлори.

– Никто ко мне не приходит. – Уголки глаз у нее были влажными, Мэлори не могла вспомнить, видела ли когда-нибудь, чтобы мать плакала. – Мэри. Ты была такая худющая. Подойди. Подойди ближе. Я обещала твоему отцу, что я… Ох…

Ее лицо исказилось от боли. Она казалась такой старой и беспомощной. Мэлори знала, что не такая она и старая, но рак ее состарил, гниль разрослась внутри, и теперь мать словно уменьшилась в размерах, как будто из нее уже высосали жизнь.

Тонкая рука матери ухватилась за руку Мэлори. Голос у нее дребезжал.

– Возьми. Возьми это. – Она сунула в руку Мэлори пластиковый на ощупь прямоугольник вроде фотографии. – Я не могу тебе рассказать. Слишком поздно. Не могу, Гарри, не могу.

Она смотрела на Мэлори с застывшим лицом, на котором мешались стыд и обида. Ее ум был так затуманен морфином, что она говорила со своим покойным мужем.

Мэлори посмотрела на то, что мать вложила ей в руку.

Фотография. Черно-белый снимок дома. Он выглядел знакомо, но Мэлори не понимала почему.

– Остальное я отдала тому приятному мужчине.

– Кому? Какому мужчине?

– Твоему приятному мужчине. Он всегда был лучше, чем я.

– Кто – Тони?

Но мать, казалось, говорила скорее сама с собой, чем с дочерью.

– Ему это оказалось легче, чем мне. Лучше бы остался он, а не я. Он с тобой управлялся лучше, чем я. Хороший был человек, Гарри. Хороший отец.

– Папа? Папа хотел, чтобы это было у меня, мама? Почему папа хотел мне это отдать? Я там была?

Но мать снова погрузилась в морфиновое беспамятство.

– Кофе?

Тони стоял на пороге со стаканчиком отвратительной жижи, которая в хосписе сходила за кофе. При звуке его голоса у матери задрожали веки.

– Я с ней посижу, – сказал он. – Иди отдохни.

– Да, – ответила Мэлори, – хорошо.

В руке она так и держала фотографию.

Почему мать с ней просто не поговорила, когда умер папа? К чему все эти чертовы шпионские игры? Ладно, в семье есть какая-то позорная тайна.

И что? Ей наплевать. Папа умер. Это все уже не имело значения. Мэлори чувствовала, как закипает, клокочет от ярости, у которой, казалось, не было ни источника, ни выхода.

По дороге домой Тони отвечал уклончиво. Нет, мать ничего не говорила.

– Но она сказала, что говорила. Сказала, что что-то тебе отдала.

– А, это. Просто кое-какие бумаги, Мэл. Я их не просматривал, они в чемодане.