Три комнаты на Манхэттене

Рано или поздно дело замнут, что ж, тем хуже для того бедняги, который сдуру дал себя укокошить… Ну как?

– Я сейчас дам вам тысячу франков.

И даст не потому, что ее боится. И уж совсем не для того, чтобы заставить ее замолчать. Их беседа стоит тысячи франков.

Он направился в кабинет за деньгами, а заодно выпил стакан вина. Когда он вернулся к Анжель, она снова победоносно уселась на стул.

– Спасибо! – проговорила она и, сложив деньги, сунула их в сумочку.

Может быть, она уже раскаялась в своих словах? Во всяком случае, она украдкой поглядывала на Лурса.

– О вас-то лично не скажешь, что вы плохой человек, зато…

Она не закончила своей мысли. Без сомнения, потому, что не знала, что хочет сказать. И, кроме того, при ней сейчас были деньги. Как знать? Никому нельзя верить!

– Не беспокойтесь, я сама закрою дверь.

Он остался стоять в коридоре и глядел на дочь, которая находилась меньше чем в пяти метрах от него, сегодня она была в светлом платье.

Он и хотел заговорить. Даже раскрыл было рот.

Но что он ей скажет? И как?

Заговорить он не осмелился. Как-то смутился. Слишком многое от него еще ускользало. Должно быть, Николь поняла это так же хорошо, как и отец, потому что, закрыв дверь, исчезла.

А куда он направлялся, когда случайно встретил в коридоре эту фурию Анжель? Пришлось сделать усилие, чтобы вспомнить.

Что имела в виду Анжель, говоря о чердаке? И о каком чердаке, собственно, шла речь, так как у них было целых четыре, даже пять чердаков в разных частях дома. А свертки? С чем?

Тут только он отдал себе отчет, что в его кабинете уже несколько минут надрывается телефон, но мысль о том, что надо снять трубку, пришла ему в голову не сразу, да и то потому, что этот звонок раздражал его.

Он снова вернулся в кабинет, где все было неизменно и незыблемо, где даже сам беспорядок был его родным беспорядком.

– Алло… Что? Марта? Что вам нужно?

Сестра! Странно, что она не позвонила раньше, она, возлежащая в шезлонге на своей великолепной вилле в стиле модерн…

– Если вы будете одновременно говорить и плакать, предупреждаю, что ничего не разберу.