Три комнаты на Манхэттене

Может, я бы и не расплакался – сколько я уже сдерживал слезы, – но взгляд мой случайно упал на игрушки, и я увидел, что все разбросано, опрокинуто, жираф сломан пополам, а гиппопотам раздавлен, превращен в порошок.

– Мои звери! – крикнул я.

Тетя пробурчала:

– Не приставай ко мне со своими зверями! Нашел тоже время…

Я был вне себя, распетушился:

– Это ты их сломала!

Напрасно тетя солгала, я это сразу почувствовал.

– Месье Ливе сломал, когда уходил…

– Неправда!.. Это ты… Я знаю, это ты… Ты нарочно!.

Я кричал так громко, что было слышно внизу, и матушка, конечно, всполошилась.

– Да, нарочно… Ты думаешь, я не знаю, что ты сделала это нарочно…

Я был в этом уверен. Уверен в этом и по сей день. Я представлял себе, как взбешенная беседой с поверенным тетя Валери встает и, срывая сердце, пинает ногой игрушки.

К тому же она недолюбливала моих зверей. Еще накануне она злобно на них пялилась.

– Жером!.. Как ты себя ведешь!.. – пролепетала мадемуазель Фольен, не зная, куда деваться.

– Она это нарочно!.. Она… она…

Я искал слова. Но оно так и не пришло мне в голову, и, понимая, что в своем исступлении делаю глупость, я бросил:

– Грязная скотина!

После чего уже мог дать волю рыданиям и всласть кататься по полу среди раскиданных игрушек.

Голова и бюст матушки показались над полом. Отдавая себе отчет в размерах бедствия, она шмыгала носом.

– Не обращайте внимания, тетечка… Обычно…

И она тоже заплакала, а меж тем тетя Валери при помощи мадемуазель Фольен расстегивала шелковое платье и на площади кучками собирался народ.

– А ты, Жером, сейчас же ступай в постель!

– Лучше уж лечь в постель, – всхлипывал я, – чем… чем…

Кажется, проходя мимо тетушки, я попытался лягнуть ее в лодыжку. Матушка совсем потеряла голову. Она отвесила мне пощечину. Нечаянно она попала в уголок глаза, и глаз сразу покраснел.

– Идем… Позже попросишь прощения у тети!

– Не стану просить!

Меня пришлось тащить силой.

– Мадемуазель Фольен… Вы будете так любезны спуститься в лавку…

И сейчас еще вижу перед собой лицо матушки, расплывшееся, потому что гляжу на нее сквозь слезы, и слезы у нее на глазах – слезы волнения, а может, раскаяния: она впервые меня ударила.