Безлюди. Одноглазый дом

Плетясь за сестрой, Офелия зевала и терла воспаленные от недосыпа глаза.

До поздней ночи она ждала, когда Флори и Дарт вернутся, а сегодня сестра разбудила ее, чтобы потащить на рынок. Офелии нравилось разглядывать прилавки и слушать зазывные крики торговцев, однако несколько часов, проведенных на одном месте, становились для нее настоящим испытанием. Как речной воде, ей требовалось движение – течение, чтобы не превратиться в болото. Флори, напротив, любила покой и безмятежность, точно комнатный цветок, который нельзя ни подвинуть, ни переставить.

Будь Офелия такой же, смогла бы она той ночью сбежать от грабителей или защитилась бы тем, что заколола их иголками или защекотала кистью для рисования? Пусть в семье никто не разделял ее неуемного характера, именно он спас Офелию, в то время как Флори спасала ее каждый день. Являясь примером трудолюбия и необычайного терпения, Флориана обеспечивала жизнь им обеим: продавала картины и вышивки, над которыми корпела сутки напролет, преподавала рисование в доме Прилсов, мирясь с надменной госпожой, ее капризными детьми и скользкой экономкой, чьей любезности удостаивались только хозяева и почетные гости.

И все же она училась терпению у Флори, поэтому сегодня стойко выдержала за прилавком несколько часов. Им удалось распродать почти все, и они вернулись в прекрасном расположении духа. Однако стоило Офелии переступить порог, как она почувствовала тревогу. Что-то незримое, едва уловимое поменялось в безлюде.

Охваченные общим смятением, сестры попятились к двери, когда пустота дома заполнилась гулким эхом шагов. По лестнице спускался человек, и это был вовсе не Дарт. Незнакомец распростер руки в приветственном жесте, словно ждал дружеских объятий, и воскликнул:

– О-ла-ла!

– Кто вы? – строго спросила Флори.

Он ловко перескочил несколько ступеней и протянул ей руку, как если бы приглашал на танец.

– Доброе утро!

– Уже день, – холодно ответила Флори.

– Что для меня несусветная рань, – заявил незнакомец и картинно закатил глаза.

С виду взрослый, улыбался он как четырехлетка Бен Прилс, растянув рот от уха до уха, с таким лукавством, будто замыслил какую-то шалость.