За мечту. За Веру. За любовь

– А девушка право голоса не имеет? Ей, кажется, уже исполнилось восемнадцать.

– И уже давно, – подтвердила я, подходя к мужчинам. – Влад, что с рукой?

– Вероятно, потянул.

– Скорее выбил, – заметил Русланов. – Без обид, ты отличный ударник. Но… Голову нужно включать, Владислав Витальевич. Тебе же во время боя крышу сносит!

– Не твоя крыша, – беззлобно огрызнулся брат.

– Опыта не хватает?

– Скорее мотивации. Я учился вести бой всю жизнь. Ненавидел, но учился.

– Примерный сын?

– Как-то так, – Влад кивнул, соглашаясь.

– А тебе не надо?

– Мне? Нет… Я просто ничего больше не умею. Спасибо папочке. А вот она умеет, но не хочет! – он ткнул в меня пальцем. – Какого хера ты возишься с клубом, Вер? У тебя же образование, языки! Ты – умная девчонка, а детям сопли подтираешь!

– И тебе заодно! – ответила я на выпад брата.

– Отстань!

– Ну тогда не буду вам мешать! – я развернулась на пятках и бросилась к выходу из зала.

На улице стало легче. Я шмыгнула носом, пытаясь справиться с подступившими слезами. Владик был прав. Я тратила свою жизнь на чужую мечту. Я зло наподдала ногой упавшую на тропинку шишку. В траве у края дороги что-то сверкнуло. Я наклонилась, чтобы рассмотреть находку получше, и поняла, что это та самая заколка-единорожек с розовыми косичками, которую потеряла София.

– Вер! Вера! Постой же! – раздалось за моей спиной.

Первым моим желанием было бежать. Я не хотела видеть Максима, не хотела говорить с ним в таком состоянии. И что-либо объяснять тоже не хотела. Но Русланов умел настоять на своем. Он догнал меня и пошел рядом, не пытаясь, впрочем, заговорить первым. И я не выдержала:

– Что тебе нужно?

– Ты расстроена.

– Ничего подобного. Просто… – Я замолчала, пытаясь подобрать слова.

– Я? – искренне возмутился Максим. – Это ваши с Владом разборки. Я вообще не думал…

– Вот! Не думал!

– Вера! Хватит! Остановись! – он схватил меня за руку и развернул к себе. Аккуратно сжал мое лицо в ладонях и прошептал: – Не нужно. Я вижу, как тебе больно. И это неправильно, Вера.

Его поцелуй сложно было назвать нежным. Он сминал мои губы, подчинял, требовал. А я сдавалась на милость победителя, не имея решимости оттолкнуть.