Царь Дмитрий. Московская история

Густой дым и темное зарево вселяли беспокойство и страх в сердце каждого, жуткие крики пронзали воздух и удваивали ощущение кошмара, целые площади сгорели дотла, руины прекрасных дворцов, уничтоженных огнем, являли собой ужасающие зрелище[16 - Маржерет.].

При первых сигналах пожара Борис оказался во главе царской стражи, его видели повсюду, он раздавал указания тушить огонь, а после собрал всех погорельцев и пообещал им заново отстроить их дома, причем из камня.

Пока он общался с толпой народа, недостойный Федор дрожал от страха в самом дальнем углу своего дворца, но и там едва чувствовал себя в безопасности.

Это поведение Бориса сделало его абсолютным повелителем людских сердец, он понял, что его замысел близок к осуществлению, оставалось лишь совершить злодейство, которое ужаснуло бы человечество[17 - Маржерет, Бареццо Барецци.]: он избавился от государя, которого тысячи причин вынуждали его защищать.

Бесконечное горе, продемонстрированное им после смерти царя, обмануло доверчивый народ: но князья, бояре и прочие вельможи, наконец-то, раскрыли глаза и с ужасом увидели, какими средствами он пользовался для осуществления своих преступных намерений. Тем не менее, они сочли, что все возможные усилия по их пресечению будут бесполезны и поспешили предложить ему самому государство, которого он добивался якобы лишь ради своей сестры-царицы.

После нескольких хорошо продуманных отказов он уступил их мольбам, и был коронован на царство с великолепием, вызвавшим восхищение глупой черни.

Тем временем царевич Дмитрий воспитывался в Угличе под именем Гришки. Он успешно усваивал все, чему его обучали, сама царица под предлогом дружеского расположения к Годонову, считавшемуся отцом мальчика, неустанно следила за его поведением и сделала так, чтобы он выучился всему, что подобает знать наследнику великого рода.

Казалось, что природа использовала все свои силы, чтобы сотворить его; он был невысок ростом, но строен и ладно сложен, уже в очень раннем возрасте он обладал огромной силой. В его походке, во всем его облике читалось своеобразное благородство, выдавая благородство его происхождения.