Тегеран-82. Побег

Все свое великое и трепетное чувство безутешная вдова вложила в слова, горящие золотом на холодном черном камне надгробия:

«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской.

Но для чего пережила тебя любовь моя!»

Мне захотелось расплакаться.

Но я молча проводила папу до служебного входа.

– Пока, почемучка! – потрепал он меня папа по затылку перед дверью. – Погуляй полчаса, я скоро освобожусь.

Я задумчиво постояла перед мраморными мемориальными досками, золотыми буквами на трех языках – фарси, русском и английском – извещавшими, что это здание в 1943-м году приняло Тегеранскую конференцию, в ходе которой «большая тройка» – СССР, Великобритания и США – решала судьбы мира.

Посидела на той самой лестнице, на которой 37 лет назад сфотографировались на память лидеры держав-союзников – Сталин, Черчилль и Рузвельт. Теперь этот снимок красовался во всех учебниках истории. В этом же здании в Тегеране 43-го останавливался президент США Рузвельт: ему отвели апартаменты справа от зала заседаний, который теперь стал мемориальным.

Все остальные здания на территории нашего посольства, кроме этого, исторического, построили позже. Оно да бронзовый Грибоедов на гранитном постаменте в 80-м остались единственными свидетелями того, как в 43-м решались вопросы войны и мира. Хотя вековые деревья в посольском парке, возможно, помнили даже то, как решались они во времена Грибоедова.

На территории в этот час было пустынно: посольские уважали послеобеденный сон. Я прошлась к своей бывшей школе. С запертыми дверями и наглухо зашторенными окнами она выглядела сиротливой и заброшенной. Только табличка у дверей выдавала, что эта безликая белая коробка служила нам школой. В историческом смысле моя московская Первая английская давала ей сто очков вперед, располагаясь в здании довоенной постройки, в котором до Великой Отечественной была женская гимназия, в войну госпиталь, а после войны – первая школа для нужд Наркомата Иностранных дел, созданная по личному указу наркома Вышинского.

Папа освободился даже быстрее, чем обещал. На обратном пути я больше не «почемучничала»: для одного дня информации и так было с избытком, и все, что мне теперь хотелось – в тишине над ней поразмыслить. Папа тоже был задумчивым – наверное, его загрузили по работе.