Два лета одного года.

Таким образом, различия между ними существовали лишь в облике и манерах: порой вчерашние животные имели более четкие представления о чести и морали, нежели представители человеческого рода, ограничившихся своим высокомерием.

Фаренгейт открыл ворота гаража вновь. По помещению загулял морозный ветер, увядающие цветы в окне второго этажа противоположного дома оставались неподвижны, а личность искусного скрипача – неизвестной.

– Меня вполне устраивает ваша работа, – наконец, огласил свой вердикт заказчик, от чего преисполненный облегчения Хартман выдохнул.

– Никола, будь так любезен: передай Эрику все, что ему причитается, – обратился теперь уже к лакею Больцман, на что тот вытащил из кармана звенящий мешочек с золотом и сделал несколько шагов навстречу владельцу мастерской. – Ровно пятьсот нумлонов.

Фрэнк оставался неподвижен и молчалив, а Эрик, не успев произнести ни слова, был перебит.

– Будете пересчитывать? – поинтересовался искренне волк, будто бы ему было по-настоящему интересно, как решит поступить рабочий.

На этот раз Хартман, справедливо полагая, что столь влиятельный и состоятельный клиент не станет обсчитывать мастерскую, ответил без промедления:

– У нас нет оснований вам не доверять.

– Прошу, – проговорил ангельским голосом Никола, тут же вручив заявленную сумму Эрику.

Сразу после безмолвный юноша поспешил удалиться обратно к дверям, словно его присутствие в зале могло быть нежелательным, а предстоящий разговор для него – недопустимым.

– Взаправду польщен вашим доверием к такому дикому зверю как я, чего нельзя сказать о многих других людях, – усмехнулся несколько самодовольный волк, жестом руки приказав своему верному помощнику сесть за руль желтого кабриолета, что тот незамедлительно и безропотно исполнил. – Во всяком случае, каким бы представительным ни был образ партнера, не следует доверять ему слепо: в вашем мире звон монет может решить почти любую проблему

– Я помогу вытолкать его наружу, – обратился теперь уже к Николе Хартман, в то время как Фаренгейт, не сумев отыскать себе места, остался в мастерской, пока ее покидало полюбившееся обоим напарникам изделие.

В помещении остался только Фрэнк и Больцман, которого за его деловитую хватку и внешность было принято называть Большим, хотя это слово могло служить в качестве фамилии.