Лонтано

В результате разразившегося политического скандала ушел в отставку министр обороны Франции Шарль Эрню.] В девяносто четвертом он бросился к Гроссувру после его самоубийства, чтобы помочь любовнице промышленного советника президента быстренько собрать вещи. Он также организовал все прослушки в Елисейском дворце – а видит бог, при Дядюшке кассеты так и крутились… К концу второго семилетнего мандата пришлось арендовать два гигантских мусоросжигателя, чтобы, прежде чем передать ключи Шираку, уничтожить все документы, досье и прочую осведомительскую канитель.

Морван смотрел на дым, поднимающийся к небу, и думал о дыме над Ватиканом, означающем избрание нового папы. Сходный принцип, но несколько в ином духе…

При Шираке он продолжил свое дело. Именно его усилиями «затерялась» кассета неофициального казначея президента Мэри, и именно он умудрился устроить так, что пресса была озадачена единственным вопросом: куда подевалась кассета? Кто ее потерял? Между делом были забыты те разоблачения, которые она содержала, относительно финансирования Республиканской партии.

Шираку, который поздравил его с успешным запутыванием следов, Морван продекламировал, пародируя монолог из Мольера: «Моя кассета! Кто украл мою кассету?»[52 - «…Деньги у меня украли! Кто украл? …откройте, кто украл!» (Мольер. Скупой).] Президент вымученно засмеялся.

Были и другие дела – и куда более кровавые. Он больше не вел счета пожарам, которые потушил, и сточным трубам, которые прочистил.

Самыми блистательными его победами были те, о которых никто никогда не слышал.

Морван всегда оставался неподкупным. Он не голосовал, ни разу не принял ни одного официального мандата и ни одного сантима от правительства за выполнение политических функций. Как и тот, кто служил ему примером для подражания, – один из создателей современных спецслужб, Жак Фоккар, – он сохранил независимость, получая только обычную зарплату полицейского и доходы от своих африканских дел.

Но в одном он потерпел поражение: несмотря на стремление оставаться холодным и безразличным, сохранять безупречный нейтралитет, жил он в гневе и ярости. Это началось в шестьдесят восьмом, и с тех пор он спокойней не стал. Его внутренним двигателем не был ни патриотизм, ни обособленность, только ярость.

Он ненавидел высокопоставленных функционеров, выпускников Национальной школы администрации, белых воротничков.