Конго Реквием

Он день и ночь вел расследование, но безрезультатно. Жертвы множились, а у него не было никаких зацепок. Родители говорили, что ничего у него не выйдет. Все думали, что Человек-гвоздь – это неуловимый демон. Проклятие Лонтано.

Эрван по-прежнему все записывал – дословно то, что говорила Фила, – но больше ничего не анализировал.

– Мартина Дюваль, четвертая жертва, тоже была француженкой. Вы ее знали?

– Да. Она была из той же компании.

– Анн-Мари Ньювеланд?

– Аналогично. Обе сидели на репетициях, они были фанатками.

– Значит, Катрин Фонтана стала первой жертвой, которая не была членом клуба?

– Все решили, что Человек-гвоздь хотел бросить вызов Морвану. Ведь всем было известно, что они вместе.

– А никто не предположил, что действовать мог другой убийца? Воспользоваться серией смертей, чтобы прикрыть собственное преступление?

Фила смотрела на него сквозь дымчатые стекла. Впервые ее брови приподнялись: как можно выдумать такую чушь? Ему тоже стало не по себе: а вдруг он ошибается? Все эти выкладки с подсчетом дней и расписаний сорок лет спустя – достаточно ли их, чтобы подкрепить те закрученные сценарии, которые роились у него в голове?

– А следующие жертвы? – заговорил он, заглушая собственные сомнения.

Она щелчком отбросила окурок, целясь в лужу. Близость озера превращала лужайку в одну сплошную губку.

– Человек-гвоздь расширял свои охотничьи угодья, вот и все. Он метил не только в «Саламандр». После Катрин он напал на мать семейства прямо у нее на вилле.

Эрван читал об этих фактах в отчете о процессе. Нет смысла расспрашивать дальше. Ни упоминать о последней жертве: двадцатилетней монахине.

– А его арест?

– Мы праздновали несколько дней и ночей. Город был освобожден. Грегуар стал нашим героем! Если бы он захотел стать мэром Лонтано, его бы избрали в ту же минуту.

– А Мэгги?

– Она так и не вернулась. Грегуар присоединился к ней в Кисангани.

Фила замолчала. Крики птиц и шелест травы вдруг стали на порядок громче. Она только что осознала, что ребенок, которого ждала Мэгги, и есть Эрван.

Он поднялся, чтобы предотвратить любые вопросы. Продолжение истории он знал – им было его собственное детство. В голове у него шумело: избыток жары, избыток слов, избыток неожиданной информации. Он больше не способен был воспринимать что бы то ни было.