Носферату

Как я понимаю, профессору о нашем пахучем друге ни слова?

Дядя Брутя грустно улыбнулся и слегка кивнул. Видимо, разговор с профессором выглядел для него в тот момент не слишком привлекательной перспективой на вечер.

* * *

В очень скором времени я понял почему.

Мы уже пятнадцать минут медленно варились в своих костюмах в гостиной, а профессор все не удосуживался нас принять. Хотя я имел все основания предполагать, что не так часто к нему в гости заходят дипломаты межпланетного уровня.

Светило теоретической и прикладной физики сидел в своем кабинете и неторопливо общался по телефону, и я искренне пожелал ему, чтобы его невидимым собеседником был как минимум президент, а иначе у профессора с этого дня появится еще один враг, причем работающий в известном журнале.

Я уже собирался ответить нетактичностью на нетактичность и закурить, благо уговорил дядю зайти по дороге за сигаретами, но решил перед этим, для успокоения нервов, сосчитать до двадцати.

На «пятнадцати» в гостиной появился профессор.

Он вкрадчиво бросился к дядиному креслу.

– Прошу прощения, президент… – полушепотом сообщил он, делая извинительно-слащавую мину. – Насяев, Павел Александрович, очень приятно… Чему обязан? – И он, словно селедку на блюдо, осторожно выложил в воздухе перед дядей сдобную руку.

– Шатов, Брут Ясонович, а это мой племянник, Ферро. – Дядя аккуратно, словно вышеупомянутую селедку, пожал протянутую ему руку и снова убрал ладонь в карман.

– Шатов, Носферату Александрович, – с досадой представился я, предчувствуя, что сейчас будет.

Профессор подпрыгнул как ужаленный, восхищенно всплеснул руками и расплылся в земляничной улыбке.

– Надо же, мы с вами почти тезки, Александровичи. – Он захихикал и, как муха, потер ладошки.

У меня в голове мелькнула радостная мысль: «Неужели…» – но я не успел даже додумать ее, когда профессор продолжил:

– А имя у вас редкое, можно сказать, уникальное.

Если, конечно, это не псевдоним. Вы, случаем, не писатель?

– Я журналист, – нехотя ответил я. И это был первый раз в моей жизни, когда говорить правду оказалось труднее, чем соврать. Ужасно не хотелось делать Насяеву подарок, но он уже пребывал в глубоком восторге.

– Ну надо же, очень, очень приятно… – залопотал он, аж приседая от подобострастия, словно я скульптор, которому он только что заказал свой надгробный мемориал.