Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший

– Давай, свободен, жду к часу…

До самого обеда Егора знобило и пробирало холодом до костей, будто кровь свернулась и застыла прямо в жилах – даже биопротез остыл сильнее обычного. Егор сидел в расположении карантина на табурете, спиной в луче света пробивающегося в свободную от мешков с песком часть окна и пытался согреться на солнышке, дожидаясь, необъяснимого на первый взгляд, если не назвать странным, голосования.

– У тебя есть интернет? – спросил Песков из кровати, не отрывая глаз от смартфона.

– Нет, нету… – отрешенно, глядя себе в ноги, сказал Егор. – Чего ты там хочешь загрузить?

– Да так… – отмахнулся Песок, – погоду хотел посмотреть на ближайшую неделю… Вдруг на «опорник» попаду, а теплых вещей – нет…

Распределение новобранцев проходило здесь же, в учебном классе карантина, при участии командиров рот и взводных опорных пунктов, что дислоцировались на окраинах Донецка и ближайших населенных пунктах, и съезжались в батальон по вопросам подобного характер, проблемам обеспечения и в связи с ротацией подразделений батальона на тех же опорных пунктах.

Вторые сутки пребывания в карантинной роте походили на содержание в следственном изоляторе, Егору никогда не доводилось бывать в подобных заведениях, но такими показались часы ожидания неизвестного.

В какой–то степени карантин походил на ростовский автобус, в котором накануне добровольцы ехали в Донецк, и никакого сходства не имел с палаткой саперной роты особой бригады, дислоцирующейся лет тринадцать назад на Консервном заводе в Грозном или расположением курсантов восемнадцатой роты третьего бата военного училища пятнадцатилетней давности.

Там, в палатке саперов и курсантской роте жили солдаты–мальчишки – чистые, до поры незапачканные кровью и смертью дети, верившие в священное офицерство и праведное воинство, только познающие честь и отвагу как учили, были еще «слепы» и стеснительны, нелживы и бескорыстно делились малым, сокровенным, что успели нажить.

Здесь же, в карантине, как и в душном автобусе из Ростова, сидели люди, чьи тела с землистой кожей были расписаны сизыми красками в символы и знаки разной веры и душевного состояния, кто на жизнь смотрели решительно с прищуром, как с ледяных соликамских нар, кто источал опасность, ненадежность, и чуял голод совершенно иного рода.