Отдана Шерхану

Богдан прерывисто дышал в трубку, но не потому, что не хотел помочь, а потому, что попросту не мог.

– Послушай, малыш… У меня есть знакомый адвокат…

– Забери меня отсюда! – крикнула я истерично.

Сутки без сна и покоя, сутки без еды, постоянно на нервах как на иголках. Я превратилась в истеричку, я медленно сходила с ума. И ждать уже не могла.

– Хорошо-хорошо, только успокойся. Хорошо?

– Нет, не хорошо!

– Не паникуй, я все улажу. Тебя вытащат, обещаю.

– Когда?! Когда он это сделает, твой адвокат?! Когда?!

– Я ему уже все рассказал, и он пообещал, что… – сказал Богдан, а потом вдруг запнулся.

– Пообещал что? Что он пообещал?

– Он обещал, что это займет не больше недели.

– Недели? – повторила я, и слезы стали монолитным комом в горле.

Как? Как такое может быть, что даже с помощью юриста мне придется провести в тюрьме не меньше недели?

– Кристина? Алло… Кристина…

– Да, Богдан. Я все еще здесь.

Сержант показывал на время, мне пора было идти. Нас этапировали – собирались отвезти в СИЗО.

– Малыш, просто наберись терпения и подожди буквально пару дней. Мы подготовим ходатайство, и суд рассмотрит вариант залога. И тогда ты вернешься домой, мы снова будем вместе. Слышишь меня? – спросил Богдан с надеждой в голосе. – Ты ведь слышишь меня, да?

– Да, я тебя слышу, – ответила я хрипло. От меня ускользал последний лучик надежды, его прощание – как приговор.

– Я тебя люблю, малыш. Слышишь? Я тебя люблю.

– И я тебя…

Сержант забрал телефон и защелкнул браслеты, я опять была в наручниках и шла к остальным. Нас грузили в автобус с решетками на окнах. Назвать это свободой язык не повернется – просто новая камера, пусть и на колесах. За рулем – сержант, вдоль сидений расхаживал капитан. Он был очень зол и раздражителен. Но не просто потому, что ночь выдалась бессонной.

Впрочем, пострадала и я.

– Что с тобой? – заметила Кира, когда мы оказались по-соседству. – У тебя губа разбита? На щеке ссадина… – повернула она мою голову, чтобы лучше рассмотреть следы недавней беседы. – Он что, бил тебя?

Катюша плакала – она очень устала, ей было жарко. Из еды – только грудное молоко, а у матери обезвоживание. Для ребенка это просто ад. Мне было ее очень жаль, но помочь не могла.