Поцелуй мамонта

Блеск усиливается во время обеденного застолья, завтрака и ужина, в пору пластилиновой и глиняной лепки, в полном соответствии с немытостью рук и… Скажем ещё честнее, – закрепился он окончательно по причине напускной творческой запущенности Михейши в целом, неотъемлемо включая детали.

Завершает описание внешности полутаёжного денди тускло–зелёный, художественно помятый сюртук с чёрными отворотами. Как дальний и отвергнутый родственник всего показного великолепия, сейчас он апатично свисает с деревянного кронштейна, украшенного резными набалдашниками и напоминающими своей формой переросшие луковицы экзотического растения, – то ли китайского чеснока, то ли корней североморских гладиолусов, удивительным образом прижившихся в сибирской глухомани.

Рассеянность и острейший ум, направленные по молодости не на целое, а на ароматные детали, являются органическим продолжением облика юноши и направляют всеми его поступками.

Михейша только что вернулся с практики. Скинув штиблеты, натёртые жёлтым кремом, совершенно неуместным в здешней летней пыли, и, заменив их домашними тихоходами–бабушами, он первым делом осведомился о дедушке.

– Деда дома?

– Нет его. Уехал в Ёкск.

– А зачем?

– А тебе почём знать? – посмеивается бабка, – нечто сможешь месторожденьем керосина помочь? Или на тебя ёкчане топливный кран переписали?

– Бензин с керосином делают из нефти, бабуля.

– Это вопрос или утверждение?

– А то сама не знаешь! Смеёшься, да?

– Как знать. Может, нефть сделана из бензина или керосина.

– Вот чёрт! Запудрила мозги.

Обнаружив полное отсутствие хозяина и разумной мысли у бабы Авдоши… или наоборот… а, всё равно… Словом, Михейша ринулся в Кабинет.

Он водрузил колени в важное дедово кресло, обтянутое потёртой кожей крапчатой царевны, подросшей в лягушачестве и остепенившейся, оставшись вечной девой, не снеся ни икринки, ни испытав радостей постельной любви с Иванодурачком боярским сыном. До сих пор тот скулит где– то на болотах в поисках небрежно отправленной стрелы.

Михейша облокотился на столешницу, подпёртую башнеобразными ногами, заражёнными индийской слоновьей болезнью посередине, и с базедовым верхом, привезённым с Суматры. В столешнице пропилена круглая музейная дырка, накрытая толстым стеклом от иллюминатора. То ли с рухнувшего Цепеллина, то ли с недавно расколовшегося на две части Титаника. Под стеклом светятся фосфорные Дашины зубки.