Пепел и пыль

Голова поворачивалась из стороны в сторону, а вокруг клюва черной змейкой извивался тощий язык.

Сперва я услышал собственный рев, а потом врезал скексу по морде.

Это было безумие. Он должен был меня убить.

Но он просто сбежал.

А потом я воткнул руку в худую грудную клетку, облаченную в бордово-синюю пижаму, и нащупал твердое скользкое сердце, затрепетавшее в моей ладони как воробей.

Я отдал его Селине.

И, сам не зная почему, привлек ее к себе. Именно тогда я впервые открыл кому-то путь.

Нас залил столб белого света, вонзившийся, подобно колонне, в красное небо. Я чувствовал, как девушка в моих объятиях становится легче. Она что-то шептала мне на ухо, и я не сразу понял, что это адрес. Адрес домика в предместье, где когда-то жила ее бабушка.

– Пятьдесят золотых рублей, – сказала Селина. – В коробке из-под чая, под корнями яблони. Мое приданое. Тебе причитается обол, мой Харон.

Я отпустил ее, легкую, будто наполненный газом шар. Она устремилась вверх по светящемуся столбу, который я для нее открыл.

– Лети, – прошептал я. – Лети к свету.

Сверкающая колонна больше не пронизывала красное небо. Проход закрылся.

Так я стал психопомпом.

А на следующий день я нашел остатки бабушкиного дома – кирпичный прямоугольник посреди заброшенного участка, поросшего сиренью и крапивой. И откопал ржавую банку из-под чая. Мой первый обол.

Я открыл свое призвание.

Работаю я не каждую ночь, стараясь не путешествовать по миру духов чаще, чем раз в два-три дня.

И этой ночью я не собирался работать, но история моего племянника все изменила.

За прошедшие годы я обзавелся снаряжением. Бывают предметы, которые их владельцы или драматические события насытили столь мощным духом, что я могу брать их с собой. Благодаря этому у меня есть оружие и разные устройства, которые в нашем мире выглядят ржавым хламом, но их Ка действует так, как мне нужно в Междумирье.

Один из этих предметов – Марлен.

Марлен – это мотоцикл, давно мертвая проржавевшая BMV Р-75 «Сахара» с коляской. Она была очень важна для своего владельца, штурмфюрера Вилли Штемке. Он умер на ней, до самого конца не выпуская руль из рук. И даже потом долго не мог с ней расстаться. Езда на Марлен являлась единственной радостью, которая досталась ему за всю его девятнадцатилетнюю жизнь. Он не видел, не делал и не знал ничего хорошего, кроме Марлен. Даже женщины у него никогда не было.