Убить Нерона

Их символ рыба! Чтобы не заподозрили меня, я перестал её есть! До чего дошло! Меня могут уличить в лояльности к ним! Разве я за них когда нибудь вступался? Нет! Я предлагал отправить их на родину, этого, якобы воскресшего Иешуа Учителя – как они его называют и которому они все поклоняются, в Палестинские земли! Но жечь живьём и кормить львов детьми! Это за гранью понимания! Нерон сошел с ума! Он разрушает Империю и вызывает гнев граждан! Всё, что создавали великие Цезари, будет потеряно, и про нас будут вспоминать лишь ужасные вещи! Филоник! Разве вспомнят про твою битву на севере Фракии у излучины реки Сеньё и твою жертву? Нет! А жертвы, ужасные жертвы этих несчастных людей будут помнить! И они нас проклянут! Поверь человеку, который пожил в два раза больше, чем ты! Ты хочешь войти в историю как убийца несчастных и безоружных? Ты, который принимал на себя удары варваров и движением своего гладиуса делал нашу Империю великой?

Пизон распалялся всё больше и больше, на него нашло вдохновение, перед ним были зрители и этого ему было достаточно.

Его речь лилась то громко, то тихо, он то вздымал руки к небу, то закрывал ими лицо, то делал страшную гримасу и указывал куда—то вдаль. Он был умелый оратор. Наконец, он закончил речь и вплотную подошел к Филонику. Молча налив ему и себе вина он поднял бокал.

– За что же мы будем пить, будущий легат, – спросил Пизон.

Филоник встал и показал Пизону на мизинце небольшой перстень.

– Я поклялся отомстить. И видимо, время пришло.

Я убью его, – сказал он, сделав ударение на первом слове.

Пизон внимательно посмотрел на перстень, достал прозрачный смарагд, что бы получше рассмотреть и его лицо испытало мгновенно тысячу эмоций.

– Не может быть! – он сел на скамью и с ужасом посмотрел на Филоника. – Так это был… ты…

– Был я, но сделать захотела она.

– Ах, Агриппина, Агриппина… как же ей не повезло с сыном, а нам с Императором…

– Я с вами, – сказала Эпихарида. – Я боюсь Нерона… и ненавижу его…

– Хорошо, – сказал Пизон, он осунулся и страсть, с которой он говорил минуту назад, пропала.

– Я расстроил тебя, сенатор? – спросил Филоник.

– Что сделано, то сделано… но ты разбередил мне сердце и память. Ведь я тоже был молод, Филоник! Ты можешь себе это представить? Мне тоже было двадцать! Ах! Как мы с Агрипиной любили друг друга!

Он замолчал. Сенека сидевший всё время молча встали начал ходить около стола.

– Тем более. Тем более! – начал он.